Глава 101. Дракон

Доктор приехал быстрее, чем я мог себе представить.

Но для моего изодранного в клочья рассудка это всё равно было слишком поздно.

За те проклятые минуты, пока мы ждали его шагов в коридоре, я успел прожить смерть Ливии раз десять.

Мой разум, отравленный страхом, услужливо рисовал самые мрачные картины: как яд, холодный и липкий, уже расползается по ее венам; как она бледнеет, становясь прозрачной, как фарфор; как ее пальцы судорожно впиваются в простыни, а она смотрит на меня тем самым взглядом. Взглядом, в котором больше нет ни обвинений, ни мольбы, ни надежды.

Только бесконечная, всепоглощающая усталость.

Я сидел на краю ее кровати, сгорбившись, и держал ее руку так крепко, что мои собственные пальцы побелели. Я чувствовал, как под моей ладонью бьется ее пульс — частый, неровный, пугающе хрупкий. Я несколько раз заставлял себя разжать хватку, боясь сломать ее, но стоило мне ослабить пальцы, как паника снова смыкала их в железные тиски.

Ливия молчала. Она тоже была бледной, но не от действия яда. От осознания той пропасти, в которую мы с ней упали.

В этот раз смерть приходила не за Харджесом.

В этот раз она снова пришла за ней. И я был готов разорвать этот мир голыми руками, лишь бы не отдать ее.

Дверь открылась. В комнату вошел доктор.

Тот самый. С тяжелой кожаной сумкой в руке, с суровым, изборожденным морщинами лицом. Его быстрый, оценивающий взгляд скользнул по мне, затем по Ливии, и на долю секунды задержался на выломанном замке и расщепленной древесине двери. В его глазах не было осуждения, только усталая констатация фактов.

— Опять вы, милорд, — сухо произнес он, ставя сумку на столик.

Я поднялся, чувствуя, как затекли мышцы.

— Осмотрите ее.

— Она жалуется на боль? Тошнота? Судороги?

— Нет, — прошептала Ливия.

Доктор перевел взгляд на Ливию.

— Мисс, я правильно понял? Разрешите я вас осмотрю?

Я сделал шаг назад, хотя мне хотелось стоять рядом. Держать ее за руку. Не выпускать. Не позволять никому, даже целителю, приблизиться к ней без моего дозволения. Но я заставил себя отступить, превратившись в молчаливого стража.

Доктор осмотрел ее спокойно и методично, как часовщик, разбирающий сложный, поврежденный механизм. Он проверил пульс, посветил кристаллом в зрачки, прислушался к дыханию, попросил показать язык. Затем его пальцы осторожно, но твердо нажали на ее живот.

Ливия едва заметно поморщилась, подавив тихий стон.

Я напрягся так резко, что дерево спинки кресла жалобно хрустнуло под моей рукой, оставив на полировке глубокую вмятину. Опять желудок? Неужели она выпила чай, но мне не призналась?

Доктор даже не обернулся.

— Желудок болит?

— Иногда, — тихо ответила она, поджав губы.

— После еды?

— Да, — прошептала Ливия, выдыхая.

— Давно?

Она помолчала, опустив ресницы.

— Не знаю, — прошептала она, положив себе руку на живот.

Доктор кивнул так, словно ожидал именно этого ответа.

— Неудивительно.

— Что значит «неудивительно»? — спросил я. Мой голос прозвучал слишком резко, с опасной, вибрирующей хрипотцой.

Доктор наконец обернулся. В его взгляде не было жалости, только суровая правда.

— Это значит, милорд, что ее организм находится в крайне тяжелом состоянии. Что я вижу? Истощение. Последствия сильных ожогов, перенесенной лихорадки, хронического недоедания и колоссального стресса. Желудок раздражен, возможно, воспален. Ей категорически нельзя есть так, как здоровому человеку. Пока что…

Я молчал. Каждое его слово падало мне внутрь, как тяжелый, холодный камень, пробивая дно моей души.

Истощение. Ожоги. Недоедание. Лихорадка.

Я медленно перевел взгляд на ее руки, лежащие на одеяле. На тонкие, почти прозрачные запястья. На грубые, красные следы от едкого щелока. На белесые полосы старых, затянувшихся шрамов. На маленькие, мозолистые рубцы у пальцев.

Одеяло слегка сползло, открывая ее ключицы. Они были слишком острыми. Слишком тонкими. Под тонкой тканью сорочки угадывались ребра, будто она была птицей, чьи крылья сломали и забыли покормить.

Я видел это и раньше. Но только сейчас, в этой звенящей тишине, я по-настоящему понял.

Это тело не жило.

Оно выживало. Оно вело отчаянную, грязную войну за каждый вдох в мире, который плевал на нее.

— Ей нужно питание, — продолжил доктор, прерывая мои мысли. — Осторожное. Частое. Маленькими порциями. Никакой тяжелой пищи. Никакого вина. Никаких острых трав. Только теплые бульоны, жидкие каши, мягкий хлеб, травяные настои. Лекарства для желудка. Отвары для восстановления сил. И она поправиться. Я уверен. Это можно вылечить.

Я кивнул.

— Я выпишу всё необходимое, — продолжил доктор. — Но предупреждаю сразу: хорошие лекарства и правильное питание стоят дорого.

— Всё, что нужно, — произнес я. Голос прозвучал глухо, как приговор.

Доктор посмотрел на меня внимательнее, словно оценивая искренность моих слов.

— Я еще не назвал сумму, милорд.

— Мне не нужна сумма.

Он коротко хмыкнул и снова повернулся к Ливии, его взгляд стал более клиническим.

— Шрамы. Это глубокие повреждения. Тут нужен хороший маг. Я могу порекомендовать парочку. Они уберут их так, что не останется и следов.

Я поднял голову, чувствуя, как внутри закипает знакомая, темная ярость.

— Говорите имена.

— Я напишу вам имена и адреса, — спокойно возразил он.

Я смотрел на следы чужой, жестокой жизни на теле, которое стало ее тюрьмой. Следы бедности, боли, едкого щелока, огня, чужих ударов и чужого, равнодушного молчания. И теперь всё это было на ней. На Эрис. На женщине, которую я должен был беречь, как зеницу ока.

— Если ты захочешь оставить их — ты оставишь их, — тихо сказал я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — Но если захочешь убрать, я сделаю для этого всё. Ты сама решишь, как ты хочешь.

Она не ответила, только чуть глубже укуталась в одеяло.

Доктор убрал инструменты обратно в сумку, застегивая ремни.

— Есть и хорошая новость. Яда в организме нет.

Мир на секунду потерял звук. Воздух застыл в легких. Я просто смотрел на него, не в силах осознать услышанное.

— Вы уверены?

— Да.

— Полностью?

— Настолько, насколько может быть уверен врач, который только что осмотрел пациентку без каких-либо признаков отравления, — фыркнул доктор, растирая переносицу.

Я закрыл глаза. Только теперь, только в эту секунду я смог сделать полный, глубокий вдох. Воздух обжег легкие, но это была боль жизни, а не смерти.

— Но я всё равно оставлю слабую дозу противоядия на случай поздней реакции, — добавил доктор, завязывая тесемки сумки. — Хотя повторю: признаков яда нет.

— Оставьте, — приказал я.

— Ну что ж, я надеюсь, что это последний вызов за сегодня в этот дом, — сухо произнес он, направляясь к выходу. — До свидания. Кстати, вашему дворецкому тоже нужен покой!

— Он точно выживет?

— Да. Если будет слушаться, — улыбнулся доктор.

— Он не умеет, — мрачно произнес я.

— Тогда прикажите ему. Вы же герцог, — вздохнул доктор, и его шаги стихли в коридоре.

Я посмотрел на выбитую дверь. Потом на Ливию. Она сидела в постели, бледная, хрупкая, укутанная в одеяло с головой, и смотрела куда-то в сторону, в пустоту.

Я снова смотрел на эту дверь. На выломанный, искореженный замок. На дерево, расщепленное моим ударом. Когда-то, в другой жизни, я закрыл перед ней дверь, повернув ключ и оставив ее умирать в темноте. Сегодня я выбил другую дверь, чтобы добраться до нее.

И всё равно этого было недостаточно. Это не могло искупить мою вину.

Я вернулся к кровати и сел рядом. Ливия молчала. Я осторожно, словно приближаясь к дикому, раненному зверю, обнял ее, ожидая, что она отстранится, оттолкнет меня, но она не отстранилась.

Она только устало, с тихим выдохом, опустила голову мне на плечо.

И этого оказалось достаточно, чтобы в груди что-то болезненно, сладко сжалось. Я смотрел в окно, за которым темнело небо, и видел редкие, робкие звезды, пробивающиеся сквозь разрывы в облаках. И думал: за что?

За что судьба, которая так жестоко играла нами, решила дать мне это счастье? Второй шанс. Живое, ровное дыхание рядом. Тепло ее тела, просачивающееся сквозь ткань моего камзола. Возможность держать ее и знать, что она не исчезла, что она здесь, настоящая. Пусть она выглядит иначе. Но это она… И мне плевать на экспертизу. Потому что я уже поверил… Поверил в тот момент, когда испугался потерять ее снова.

Разве я заслужил это?

Нет. Конечно, нет. Я не заслужил ни ее молчания, ни ее усталого, хрупкого доверия, ни даже права сидеть рядом с ней на этой кровати.

И всё же она была здесь. Живая.

Я моргнул, чувствуя, как предательски жжет в глазах. Поздно. Слеза уже сорвалась и скользнула вниз по щеке, оставляя мокрый след. Я быстро отвернулся к окну, стыдясь этой слабости.

Но она заметила. Конечно, заметила. Эрисалия всегда замечала то, что я так старательно пытался спрятать за маской ледяного спокойствия.

— Ильмаар? — ее голос был тихим, с хрипотцой.

Я не ответил сразу. Не мог. Я только сильнее прижал ее к себе. Не больно, не властно. Осторожно. Так, словно держал не женщину, а чудо, которое могло рассыпаться в прах от слишком резкого движения.

— Эрис, — прошептал я.

Она замерла. Я тоже.

Теперь это имя уже не было оговоркой, вырвавшейся в порыве эмоций. Я произнес его сам. Сознательно. Намеренно. И от этого в комнате стало еще тише, словно сам воздух затаил дыхание.

— Вот скажи мне… — я закрыл глаза, прижимаясь щекой к ее волосам. — Почему ты вернулась? Ты так и не ответила на этот вопрос в кабинете.

Она долго молчала. Ее дыхание касалось моей шеи. Теплое. Живое. Настоящее.

— Я не знаю, — наконец прошептала она.

Я закрыл глаза, чувствуя, как внутри разливается горькая, тяжелая волна.

— Я этого не заслужил.

— Наверное, нет, — согласилась она. Без злобы. Без упрека. Просто констатация факта.

Я невольно выдохнул что-то похожее на смех. Глухой. Сломанный.

— Спасибо, — прошептал я.

— За что? — в ее голосе слышалась усталость.

— За честность, — едва слышно произнес я.

Она чуть пошевелилась в моих руках, устраиваясь удобнее.

— Я правда не знаю, почему вернулась. Кто меня вернул. Для чего. — Она сделала паузу, и я почувствовал, как ее губы едва заметно коснулись моей шеи. — Но я рада, что один очень упрямый дракон наконец начал понимать, что в мире есть что-то кроме логики и фактов. Потому что лежа на полу я до последнего верила, что это не конец нашей истории… Может, потому что я верила, судьба решила дать еще один шанс…

Я опустил взгляд, глядя на ее темные пряди.

— Вера?

— Вера, — тихо подтвердила она.

Это слово легло между нами не как доказательство и не как оправдание. Как мост. Хрупкий, но перекинутый через бездну.

Я прижал губы к ее волосам. Очень осторожно.

— Всё будет иначе.

Она подняла голову, чтобы посмотреть на меня.

— Что именно?

Я посмотрел на нее. На это чужое, изможденное лицо. На ее глаза, в которых плескалась усталость, боль и страх. И на Эрисалию, которая смотрела на меня сквозь всё это, живая и несокрушимая.

— Я, — сказал я.

Она не сразу поняла.

— Что?

— Я уже не смогу быть прежним.

Ее губы дрогнули. Это была не улыбка. Еще нет. Но в этом движении было что-то живое, что-то, за что можно было зацепиться.

— Это громкое обещание. Даже для дракона! — заметила она с той самой непередаваемой интонацией, которая заставила меня крепче прижать ее к себе. Как я был слеп. Почему я не видел этого? Почему я не хотел это видеть? А что было бы, если бы я ее прогнал? Если бы она умерла где-нибудь? Снова?

Я вспомнил, как выставил ее за дверь. И почувствовал, как внутри поднимается ненависть к самому себе.

— Знаю, — ответил я. — Драконы обычно плохо меняются. Так что мне придется стать первым.

Она тихо вздохнула, и в этом вздохе было столько тепла, что оно обожгло меня изнутри.

— Ты всегда хотел быть первым во всем, — с той самой дерзкой ноткой произнесла она, а я узнал. Узнал эту нотку и прикрыл глаза. Пусть говорит. Пусть просто говорит. Не замолкает. Пусть мажет мне лицо этим ягодным кремом. Пусть пишет записочки. Пусть она снова будет собой.

— В главном я уже опоздал, — прошептал я, и эти слова были признанием моей самой страшной вины.

Она опустила взгляд. Я пожалел о сказанном сразу же, но она не отстранилась. Она только тихо сказала:

— И что теперь?

— Теперь я больше не позволю никому причинить тебе вред.

Она посмотрела на меня прямо. Очень устало. Очень серьезно. И задала вопрос, который ударил так точно, что я на секунду перестал дышать.

— Даже себе?

Потому что это была правда. Самым опасным человеком для нее уже был я. Я. Мужчина, который должен был защитить ее, но вместо этого стал ее палачом.

— Даже себе, — тихо, но твердо ответил я.

Она долго смотрела мне в глаза, словно пыталась прочесть в их глубине, можно ли верить этому обещанию.

И я вдруг понял: теперь моя очередь доказывать.

Не словами. Не клятвами на крови. Не красивыми обещаниями, которые так легко дать и так легко нарушить.

Делами. Каждым днем. Каждым выбором. Каждым молчанием, когда захочется оправдаться. Каждым шагом, когда захочется сбежать от собственной вины.

Я осторожно наклонился. Не потому что имел на это право. А потому что не смог не сделать этого.

Я коснулся ее губ. Едва. Почти невесомо. Так, как касаются святой реликвии, боясь осквернить. Так, как просят прощения, заранее зная, что его не получишь.

Она не отстранилась. Она замерла, а потом едва заметно подалась мне навстречу. И это уничтожило меня окончательно, стирая последние остатки моей гордыни в пыль.

Я отступил первым. Сразу. Пока не забыл, что не имею права хотеть большего, пока не научусь быть тем, кому она сможет довериться.

Ливия несколько секунд смотрела на меня. Потом медленно, с той самой знакомой, упрямой грацией, приподняла бровь. Совсем как раньше.

— И это всё? Это весь поцелуй?

Я смотрел на нее. На эту едва заметную искру в ее глазах, которая пробивалась сквозь усталость и боль. И впервые за много дней почувствовал, как внутри что-то теплое, живое треснуло сквозь вековой лед.

— Пока да.

— Почему?

Я коснулся лбом ее лба, закрывая глаза, вдыхая ее запах.

— Потому что большего я пока не заслужил.

Она ничего не сказала. Только выдохнула, и ее тело, наконец, расслабилось в моих руках, перестав быть напряженным и готовым к удару.

Я сидел рядом. Держал ее. Смотрел на сломанную дверь, на темное окно, на редкие звезды. И беззвучно, перед лицом всей вселенной, клялся.

На этот раз я не уйду.

На этот раз я не поверю мертвому металлу больше, чем живому голосу.

На этот раз, если смерть снова протянет к ней руку, ей придется сначала пройти через меня.