Глава 102. Дракон

Марта не пряталась. Не пыталась сбежать через черный ход, не металась по коридорам в панике, не собирала дрожащими руками узелок с вещами. Она продолжала работать.

И это почему-то разозлило меня сильнее всего. Сильнее, чем сам факт предательства. Сильнее, чем осознание того, что яд снова прошел так близко к той, кто теперь спала за выбитой дверью под охраной двух молчаливых лакеев.

Марта спокойно распоряжалась служанками в бельевой комнате, будто ее главной заботой оставалось лишь то, чтобы скатерти были накрахмалены с идеальной, безупречной жесткостью. Ее голос был ровным, движения — отточенными годами привычки. В доме, где этой ночью едва не умер Харджес. В доме, где смерть второй раз прошла совсем рядом с моей женой, Марта вела себя так, словно мир не рухнул, а просто слегка покачнулся.

Я велел передать ей, что жду в кабинете.

Без шума. Без стражи. Без обвинений. Пока что.

Когда она вошла, я стоял у окна. За толстым стеклом светало. Ночь нехотя отступала, оставляя на мокрых дорожках сада серые, холодные полосы тумана. Дом был непривычно тих. Даже слуги двигались осторожнее, ступая на цыпочках, словно боялись разбудить не людей, а саму беду, затаившуюся в углах.

Марта остановилась у двери и сделала глубокий, выверенный реверанс.

— Ваше сиятельство вызывали?

Голос ровный. Лицо усталое, но собранное. Глаза опущены в пол. Идеальная старшая горничная. Почти тридцать лет службы. Почти тридцать лет доверия, которое я принимал как должное.

Я смотрел на нее и пытался вспомнить, сколько раз она входила в комнаты моей матери с серебряным подносом. Сколько раз поправляла скатерти перед семейными ужинами, когда я еще был мальчишкой, который считал этикет пыткой. Сколько раз она знала больше, чем ей говорили, и хранила молчание.

Невидимая. Удобная. Надежная. Как мебель. Как часть интерьера, которую не замечают, пока она не сломается.

— Проходите, Марта.

Она вошла в кабинет. Дверь за ее спиной мягко, почти бесшумно закрылась. Я не стал запирать ее на ключ. Пока.

— Садитесь, - предложил я кресло.

Она едва заметно удивилась, вскинув брови, но послушно опустилась в низкое бархатное кресло у столика. Именно в то кресло, где обычно сидели гости, которым я хотел дать почувствовать себя в безопасности, прежде чем сообщить им неприятные новости.

На столике уже стоял чай. Фарфоровый сервиз с тончайшим рисунком. Две чашки. Серебряный чайник, хранящий тепло. Мед в хрустальной вазочке. Лимон, нарезанный прозрачными ломтиками.

Все безупречно. Как и должно быть в доме Гарзаров.

— Чаю? — спросил я, не оборачиваясь. — А то вы выглядите совсем уставшей.

Марта подняла глаза. На мгновение в них мелькнуло что-то осторожное, хищное, но тут же скрылось за маской покорности.

— Благодарю, ваше сиятельство.

Я налил ей сам. Медленно. Не потому, что хотел проявить галантность или услужить старой служанке. А потому, что хотел, чтобы она видела каждое мое движение. Чтобы чувствовала контроль.

Струя темного, крепкого чая легла в чашку ровно, без единой капли на блюдце. Идеальная дуга.

— Ночь была тяжелой, — произнес я, ставя чайник на место.

— Ужасной, милорд, — тихо ответила Марта, сцепив руки на коленях. — Весь дом потрясен тем, что случилось с господином Харджесом. Мы все молились за его здоровье.

— Да, — покивал я.

Я сел напротив, в свое высокое кожаное кресло, которое скрипнуло под тяжестью моего тела.

— Пейте. Остынет.

Она взяла чашку обеими руками. Пальцы не дрожали. Ни малейшей дрожи. Хорошо. Очень хорошо. Значит, нервная система железная.

— Я хотел обсудить ваши временные обязанности, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Пока Харджес болеет, часть управления домом нужно передать кому-то другому. Кто-то должен следить за порядком вместо дворецкого, пока он не поправится.

Марта замерла. Совсем чуть-чуть. Только ресницы дрогнули, и взгляд метнулся ко мне быстрее обычного.

— Разумеется, милорд.

— Вы давно служите в этом доме, — продолжал я, глядя на кружку в ее руках.

— Почти тридцать лет, ваше сиятельство, — с гордостью произнесла Марта.

— Знаете слуг. Знаете порядки. Знаете, кто с кем говорит, кто кому доверяет, кто что скрывает, — перечислял я.

Она осторожно отпила чай. Глоток был маленьким, аккуратным.

— Это часть моей работы, милорд. Следить за домом — значит знать его душу.

— Именно, — кивнул я.

Я смотрел, как она глотает. Спокойно. Доверчиво. Почти с достоинством.

— Харджесу потребуется время, чтобы восстановиться. Несколько дней. Возможно, больше. Врачи говорят, что сердце слабое. Я бы не беспокоил его месяц. Дал бы ему возможность восстановиться. А пока что вы можете занять должность экономки.

— Бедный господин Харджес, — произнесла она, опуская глаза. В ее голосе прозвучала искренняя или очень хорошо сыгранная печаль. — Он всегда казался таким крепким. Несокрушимым.

— Да, — согласился я. — Казался.

Марта сделала еще глоток.

— Если вы сочтете, что я могу быть полезна...

— Сочту, — улыбнулся я. — Мне просто больше не на кого положиться, кроме как на вас.

Она едва заметно расправила плечи. Вот оно. Гордость. Маленькая, жадная, спрятанная под слоями крахмала и правильных реверансов. Власть над домом. Над людьми.

— Разумеется, это будет временно, — продолжил я ровным голосом. — И с соответствующей доплатой за повышенную ответственность. Но если у вас получится, то должность экономки ваша.

— Ваше сиятельство слишком добры, — склонила она голову, крайне польщена.

— Нет.

Она моргнула, растерявшись.

— Простите?

— Я не добр, Марта.

Я улыбнулся. Слегка. Совсем немного. Уголок губ дрогнул, но в глазах не было тепла.

— Я справедлив.

Она поспешно опустила взгляд и снова отпила чай, словно пытаясь смыть неловкость.

— Конечно, милорд. Справедливость — основа порядка.

Я ждал. Терпеливо.

Обязанности по дому действительно были многочисленны. Я перечислял их ровным, монотонным голосом, словно это был обычный утренний отчет, а не допрос. Поставщики. Служанки. Бельевая. Кухня. График уборки. Список ночных дежурств. Контроль за расходами.

Она отвечала правильно. Кивала в нужных местах. Пила чай маленькими, изящными глотками.

И с каждым глотком я чувствовал, как внутри меня становится холоднее. Не горячее от ярости. А именно холоднее.

Потому что я помнил другую женщину. Лежащую на полу. За закрытой дверью. Женщину, которая просила врача. Женщину, которой тоже могли принести чай. И которая умерла, потому что я поверил артефакту, а не человеку.

Я дождался, пока Марта поставит пустую чашку на блюдце.

Фарфор тихо звякнул. Очень тихо. В звенящей тишине кабинета этот звук прозвучал почти торжественно. Как финальный аккорд.

— Я вас не подведу, милорд, — сказала она уверенно.

Я посмотрел на пустую чашку. Потом на нее.

— Уже подвели, Марта.

Улыбка застыла у нее на губах, как плохо нарисованная маска, которая вдруг треснула.

— Простите?

Я медленно достал из внутреннего кармана камзола маленький стеклянный флакон и поставил его на стол между нами.

Пустой. Чистый. С узким горлышком. С едва заметной темной меткой на дне, остатком этикетки.

Марта посмотрела на него. Сначала равнодушно, с любопытством. Потом внимательнее. И только потом я увидел, как ее лицо начинает менять цвет. Медленно. Пятнами. Серая бледность поползла от подбородка к щекам.

— Вы знаете, что продается в таких флаконах? — спросил я тихо.

— Я... не уверена, милорд. Я не разбираюсь в аптекарских делах.

— Уверен, что знаете, — произнес я, глядя в ее глаза.

Она сглотнула. Кадык дернулся.

— Это не аптечный флакон, Марта. И это не лекарство.

Тишина стала вязкой.

Я наклонился чуть ближе, вторгаясь в ее личное пространство.

— В таких флаконах продают «Слезу вдовы». Редкий, дорогой яд. Действует медленно. Мучительно. Имитирует сердечный приступ и отравление пищей.

Ее пальцы дрогнули на коленях. Вот теперь дрожали. Мелкая, частая дрожь.

— Милорд... Я не понимаю...

— Я еще не задал вопрос, — мягко произнес я.

Ее губы побелели.

Я достал второй флакон. Полный. С мутной, маслянистой жидкостью внутри. Зажал его между пальцами так, чтобы свет из окна играл в ней, делая ее зловеще красивой.

— Ты только что выпила чай с этим же ядом. Поздравляю.

Марта побелела. Не просто побледнела. Именно побелела, словно вся кровь разом ушла из лица, оставив под кожей только первобытный, животный страх.

— Нет... — прошептала она.

— Да, — улыбнулся я.

— Нет, вы... Вы не могли... Это невозможно… — в ее глазах была паника.

— Мог, — коротко ответил я, глядя на нее.

Она смотрела на флакон в моей руке. На единственную надежду, которая сейчас существовала для нее в этом кабинете. На противоядие, которое, как она думала, я держу про запас.

— Вы же... Вы не…

— Не шучу? — подсказал я ледяным тоном. — Нет, Марта. Ты знаешь, я не шучу. Особенно когда речь идет о смерти моей жены.

Она резко схватилась за горло, будто яд уже начал жечь изнутри, хотя прошло всего несколько минут. Рефлексы. Страх.

— Но я... Я ничего не чувствую...

— Еще почувствуешь. Он действует не сразу. Помнишь? Кто приказал убить мою жену? — ледяным голосом произнес я, сжимая противоядие в руке. — Ты говоришь правду и получаешь противоядие. Врёшь — умираешь. Долго и мучительно.

Слова легли между нами ровно. Тяжело. Окончательно.

Марта дернулась, словно от удара.

— Вашу... жену? Госпожу Эрисалию?

— Да.

— Я не понимаю, о чем вы...

— Неправильный ответ.

Она вскочила, но тут же замерла, когда я поднял на нее глаза. В моих зрачках, я знал, уже плясали вертикальные щели. Дракон просыпался.

— Сядь!

Это был не приказ герцога. Это был приказ хищника.

Марта рухнула обратно в кресло так резко, будто ей перерезали сухожилия.

— Я служила вашему дому тридцать лет, — прошептала она, и голос ее сорвался. — Я кормила вас, когда вы были ребенком. Я знала вашу матушку. Я любила госпожу Эрисалию!

— Моя жена тоже просила о милосердии, — произнес я.

Она замолчала. Я смотрел на нее. Холодно. Безжалостно.

— Ей было больно.

Марта начала часто дышать. Воздуха не хватало.

— Она просила врача.

Я наклонился вперед, нависая над ней.

— Ты слышала?

— Нет... — замотала она головой. — Нет, милорд, клянусь...

— Клятвы оставь себе. Боги их не принимают от предателей.

Я снова достал флакон с мутной жидкостью. Повертел его в пальцах.

Она всхлипнула. Слезы потекли по щекам, размывая пудру.

— Время идет, Марта. Яд уже в крови. Скоро ты почувствуешь то, что чувствовала перед смертью твоя любимая госпожа.

— Противоядие... — прошептала она, протягивая дрожащие руки. — Прошу вас... дайте противоядие...

— Кто приказал убить Эрисалию? — резко произнес я.

— Я не убивала! Я только принесла чай после ужина! Я не…

Я убрал флакон обратно в карман.

— Не лги! Ты принесла чай Ливии. Она не пила его. Но его выпил дворецкий. История повторяется. Это был твой чай. Зачем? Молчишь? Значит, времени у нас еще достаточно.

Я встал из-за стола, направляясь к двери.

— Нет! — закричала она, срываясь с места. — Нет, не уходите!

Боль скрутила ее сильнее. Марта осела обратно, прижимая обе руки к животу, согнувшись пополам.

— Прошу... милорд... больно... Режет...

Я смотрел на нее. И видел не ее. Видел Эрис. На полу. У двери. С разбитыми костяшками пальцев. С кровью на губах.

— Моя жена тоже говорила, что ей больно.

Марта застонала, качаясь из стороны в сторону.

— Я не хотела... Он сказал, что ей просто станет плохо... Что она не сможет поехать на бал... Что это просто легкое недомогание…

Вот теперь я начинаю верить. Только это неправда. Это полуправда.

— Кто тебе это сказал? — в моем голосе слышался металл.

Она мотала головой, волосы растрепались, выбившись из тугого узла.

— Не знаю!

Я молча направился к двери.

Ее взгляд метнулся ко мне, полный ужаса.

— Нет! Нет, не уходите! Я скажу! Я всё скажу!

— Ты тратишь мое время.

— Ламонт!

Имя сорвалось с ее губ, как кровь из раны. Громко. Отчаянно.

Я остановился. Комната стала неподвижной. Даже огонь в камине, казалось, перестал трещать, затаив дыхание.

— Повтори.

Марта плакала. Уже не пытаясь сохранить достоинство старой служанки. Она была просто испуганным человеком, загнанным в угол.

— Ламонт Эльтар. Это был он. Он заплатил. Очень много. Золотом. Я бы никогда... но это были такие деньги, милорд... Такие деньги, которых я не видела за всю жизнь... Мой муж успел понаделать кучу долгов, и мне нужно было как-то с ними расплачиваться… И я… я согласилась ему помочь…

Я медленно повернулся к ней. Лицо мое оставалось каменным, но внутри все кипело.

— За что он заплатил?

— За чай.

— Какой чай?

Она зажмурилась, корчась от новой волны боли.

— В тот вечер. Перед балом. После ужина. Госпожа пила чай. Я принесла его сама. Как всегда. Никто бы не заподозрил старую Марту. Она любила чай после ужина. А мед скрыл вкус яда…

Я перестал дышать. Вот оно. Не догадка. Не подозрение. Не тень. Правда.

— Продолжай.

— Клянусь, я не знала, что это яд! — всхлипнула она. — Клянусь! Я только добавила капли в заварник. И всё… Я думала, что это просто легкое недомогание.

Мир на секунду потемнел. Моя гордость. Да. Моя гордость действительно сделала остальное. Я сам закрыл дверь. Сам положил ключ в карман. Сам уехал на бал, пока она умирала.

— А сегодня? — спросил я, и голос мой прозвучал глухо.

Марта дрожала всем телом. Стук ее зубов был слышен в тишине.

— Сегодня он приезжал. Днем. Я рассказала ему про Ливию. Я хотела защитить вас от самозванки. Он сказал, что самозванки не должно быть в доме. Что вы начинаете сомневаться. Что если она останется, всё рухнет. Его планы рухнут.

— И ты снова принесла чай, но на этот раз Ливии.

— Он дал флакон! — почти закричала она. — Я только вылила несколько капель в заварник! Я не знала, что он выпьет первым! Клянусь, я не хотела трогать старого дворецкого! Я была уверена, что никто не заметит… У нее тогда стол ломился от еды… И на чай никто не подумает…

Она замолчала, опустив голову. Этого было достаточно. Признания не требовалось.

— Зачем Ламонту смерть Эрисалии?

Марта всхлипнула, вытирая нос рукавом, забыв о приличиях.

— Мирелла.

Имя прозвучало тихо. Жалко. Мерзко.

— Он хотел выдать Миреллу за вас. Говорил, что она любит вас с детства. Что будет лучшей, покорной герцогиней. Что Эрисалия вам не пара. Что она слишком живая, слишком дерзкая, слишком невоспитанная.

— Что-то еще? — спросил я, глядя на нее мертвыми глазами.

— Я не знаю! Клянусь, не знаю! Он говорил только о браке. О влиянии. О том, что дом Гарзаров должен быть связан с Эльтарами. А Эрисалия... она мешала. Она смеялась над ним. Она не боялась его. — А что по поводу второй перчатки? Ты вытащила ее? - спросил я.

— Я... я беспокоилась за вас, - задыхалась Марта. — Она ... она опасна! Поверьте мне! Эта женщина опасна!

— Настолько, что вы сами ее испугались? Я заметил, что кто-то рылся в шкатулке моей жены.

Она потянулась ко мне дрожащей рукой, глаза полные мольбы.

— Противоядие... прошу вас... я сказала... я всё сказала... Пожалуйста...

Я медленно достал флакон из кармана. Подошел ближе.

Марта смотрела на него как на божество. Как на спасение.

Я протянул ей.

Она выхватила флакон с жадностью зверя, сорвала пробку зубами и выпила всё до последней капли. Жадно, захлебываясь.

Потом застыла. Секунда. Другая.

Она ждала облегчения. Ждала, что боль уйдет.

Но боль снова согнула ее пополам. Еще сильнее.

— Почему... — прохрипела она, глядя на меня расширенными, безумными глазами. — Почему не проходит?

Я подошел к двери. Вынул ключ из кармана. Марта подняла на меня мокрое от слез лицо.

— Милорд...

Я остановился на пороге. Посмотрел на нее сверху вниз.

— Наверное, потому что это просто подслащенная вода.

Она замерла. Перестала дышать.

— Что?

— Это не противоядие, Марта. Это вода с медом, — произнес я, сжимая ключ.

— Вы... вы… солгали...

Я посмотрел на нее. Спокойно. Пусто. Без ненависти. Без радости. Только с холодной, абсолютной справедливостью.

— Ты предала. Допустим, ты не знала про яд в первый раз. Здесь я еще могу поверить. Но второй раз… Ну Марта… Ну ты ведь прекрасно знала, что подмешиваешь в заварник смерть. Так что не надо прикидываться.

Марта попыталась подняться, но ноги не слушались. Она рухнула на колени перед креслом, ползя ко мне.

— Милорд! Прошу! Не оставляйте меня! Мне страшно!

— Моя жена тоже просила.

Я вышел и закрыл дверь.

— Она тоже была заперта.

И повернул ключ в замке. Два оборота. Надежно.

Крик Марты ударил в дверь с той стороны. Глухой. Жалкий. Человеческий.

Я стоял несколько секунд, слушая. Не из жалости. Нет. Я слушал, чтобы запомнить. Чтобы никогда больше не забыть, как звучит человек, которого оставили наедине со страхом смерти. Чтобы эта музыка всегда звучала у меня в голове, когда я буду смотреть в глаза цвета выцветшей травы.

В коридоре меня ждали двое лакеев. Они были бледны. Очень. Они слышали крик.

— Никого не впускать, — произнес я ровным голосом. — И никого не выпускать. Доктора не вызывать. Так будет с каждым, кто осмелится предать меня.

— Да, ваше сиятельство, — прошептали лакеи, бледнея.

Я пошел по коридору. Спокойно. Очень спокойно. Шаг за шагом. Все совпадало. Паника Ламонта по поводу Ливии. Его осведомленность, которая меня сразу насторожила. И слова Марты. Все складывалось в единую картину.

Теперь я знал имя человека, который убил мою жену.

Ламонт Эльтар.

И я собирался с ним поговорить.