Глава 103. Дракон

Я не предупредил о своем визите.

Впервые за долгие годы я не отправил гонца с запечатанным конвертом, не дал дому Эльтаров четверти часа на суетливую подготовку. Обычно в такие моменты слуги бегут к воротам, дворецкий выстраивает прислугу в безупречную шеренгу, а сам хозяин выходит встречать гостя с идеально выверенной, липкой улыбкой.

Сегодня я хотел увидеть правду. Без декораций. Без маски.

Поэтому я просто поднялся по мокрым ступеням крыльца и толкнул тяжелую дубовую дверь.

Меня впустили мгновенно, словно сам дом почувствовал надвигающуюся бурю. Слуги в коридоре побледнели, вжимаясь в стены. Кто-то рванулся вперед, пытаясь доложить хозяину о моем прибытии, но я даже не замедлил шаг. Я прошел через холл, игнорируя их испуганные шепоты, и распахнул двери гостиной.

Ламонт сидел в глубоком кресле у камина, лениво помешивая вино в бокале. Мирелла стояла у высокого окна, вглядываясь в темноту сада.

Оба одновременно подняли головы.

— Ильмаар! — Ламонт изобразил искреннее, почти театральное удивление, поднимаясь. — Какая неожиданность. Так рано? Ну что ж, проходи! Присаживайся, друг мой! Что привело тебя сюда в такой ранний час?

Я улыбнулся.

Спокойно. Ровно. Даже слишком спокойно для человека, чей мир только что рухнул.

— Я решил обсудить свадьбу, — произнес я, и звук моего голоса в этой комнате прозвучал как щелчок затвора.

Мирелла вздрогнула, ее тонкие пальцы судорожно сжали край шторы. Ламонт же, напротив, заметно оживился, и в его глазах вспыхнул хищный интерес.

— Вот как? — Он сделал приглашающий жест рукой. — Прошу, не стой. Садись. Значит, свадьбу? Да? О, приятная неожиданность! Я знал, что здравый смысл победит. Знал! И я рад, что ты наконец-то услышал доводы рассудка!

Я сел в кресло напротив него. Кожа тихо скрипнула под моим весом.

— Мне кажется, мы слишком долго откладывали этот разговор, — продолжил я, не отрывая от него взгляда.

Ламонт налил себе еще вина из хрустального графина. Его пальцы дрогнули лишь однажды. Совсем немного, едва уловимо, но я заметил. Я замечал всё.

— И что же ты решил, дорогой герцог? — спросил он, поднимая бокал.

Я смотрел прямо ему в глаза, в эти мутные, расчетливые омуты, которые годами прятали гниль за фасадом светского остроумия.

— Я решил выяснить одну вещь перед тем, как мы обсудим мою помолвку.

Улыбка на его лице стала осторожнее, натянутой, как тетива перед выстрелом.

— Какую именно?

— Подготовку к свадьбе. Ты ведь ее уже начал, Ламонт, не так ли?

— Не понимаю, о чем ты? — спросил Ламонт, пригубив вино.

— О том, что к нашей с Миреллой свадьбе ты начал готовиться заранее. Например, отравил мою жену.

Тишина рухнула на комнату, тяжелая и удушливая, словно кто-то внезапно выкачал из помещения весь воздух. Мирелла резко побледнела, ее лицо стало цвета старого пергамента. Ламонт медленно, очень медленно поставил бокал на столик. Слишком медленно. Человек, который отчаянно тянет время, пытаясь придумать спасительную ложь.

— Я не понимаю, о чем ты, Ильмаari, — произнес он, и в его тоне зазвучала фальшивая тревога. — Ты явно нездоров. Может, тебе сначала отдохнуть, а потом мы все обсудим?

— Ты прекрасно понимаешь, о чем речь, — отрезал я.

Я достал из внутреннего кармана камзола маленький стеклянный флакон. Тот самый. Пустой, с едва заметной темной меткой на дне. Я поставил его на полированное дерево стола. Звук стекла о дерево прозвучал в тишине как выстрел.

Ламонт не шевельнулся. Только его глаза стали холоднее, превратившись в два куска льда.

— Марта призналась, — сказал я.

Вот теперь он понял. Я увидел это мгновенно. Понял по тому, как исчезла игра. Как стерлось притворное удивление. Как отпала необходимость лгать, потому что лгать было уже некому и не о чем.

Некоторое время он просто смотрел на флакон, изучая его, словно это был любопытный экспонат. Потом тяжело, с наигранным сожалением вздохнул.

— Ненадежная женщина, — бросил он, словно речь шла о бракованном товаре.

Мирелла дернулась, словно от удара хлыстом. Ее глаза округлились.

— Дядя...

— Помолчи, Мирелла, — строго бросил он, не глядя на нее. — А лучше выйди из комнаты.

— Нет! — ее голос сорвался, став тонким и визгливым. Она шагнула вперед, и в ее больших серых глазах плескался чистый, первобытный ужас. — Скажи, что это неправда. Скажи, что он лжет! Что ты к этому не причастен!

Ламонт посмотрел на нее почти снисходительно. Как взрослый смотрит на капризного, ничего не понимающего ребенка.

— Мирелла...

— Скажи, что ты этого не делал! — закричала она, и слезы брызнули из ее глаз.

Тишина. Долгая. Тяжелая, давящая на барабанные перепонки.

Потом он лениво, с отвращением пожал плечами.

— Делал.

Мирелла пошатнулась. Словно невидимый гигант нанес ей удар под дых.

— Нет... — прошептала она, отрицательно мотая головой.

— Да, — подтвердил Ламонт буднично. — А смысл уже врать?

— Нет! — Она смотрела на него так, будто впервые видела это существо. Будто с ее глаз спала пелена, открыв истинное, уродливое лицо. — Это чудовищно!

Ламонт раздраженно поморщился, словно она нарушила этикет.

— Чудовищно? Мирелла, этот мир устроен именно так. Одни получают власть. Другие становятся ступенькой, по которой первые поднимаются. Это закон природы. Так что выйди из комнаты, пожалуйста.

— Она была человеком! — выкрикнула девушка, и ее голос дрогнул от боли.

— Она была препятствием, — парировал он, и в его словах не было ни капли эмоций. Только холодный расчет.

— Ты убил ее! — прошептала Мирелла, оседая.

— Ради будущего. Ради нашего с тобой будущего. Что ж… Неплохая была попытка. Если бы одна ненадежная женщина все не испортила, то, быть может, все удалось бы.

Мирелла задохнулась. На ее щеках блестели слезы, но в глазах начала закипать ярость.

— Я не просила этого… Я не просила никого убивать!

— Конечно просила, — мягко, почти ласково возразил Ламонт.

— Нет!

— Ты хотела стать герцогиней. Ты хотела этот титул, этот дом, это влияние.

— Не такой ценой! — закричала она, и этот крик разорвал последние нити, связывавшие их. — Я просто хотела, чтобы выбрали меня! Вот и все! Я хотела, чтобы любовь была взаимной!

— Это, в принципе, одно и тоже. Я просто убрал некоторые сантименты. Все цены одинаковы, — произнес Ламонт.

Он говорил спокойно. Буднично. Как человек, рассуждающий о прогнозе погоды или о расписании визитов. И именно эта абсолютная, леденящая обыденность зла была самой страшной вещью, которую я когда-либо слышал.

Мирелла закрыла лицо дрожащими руками.

— Боги...

— Не нужно трагедий, — устало произнес Ламонт, потирая переносицу. — Я желал тебе лучшего. Я хотел обеспечить твое будущее. А теперь выйди! Мне нужно поговорить с герцогом!

Она резко подняла голову. Слезы текли по ее щекам, но взгляд стал твердым, как сталь.

— Нет.

Он нахмурился, не понимая этого сопротивления.

— Что?

— Нет, — повторила она. Голос дрожал, но она не отводила глаз. — Ты желал лучшего не мне.

Ламонт замер. Его лицо начало каменеть.

— Мирелла...

— Ты желал лучшего себе, — выпалила она, и каждое слово било точно в цель. — Ты хотел деньги. Хотел влияние. Хотел вернуть прежнюю власть, которую потерял после смерти жены. Да, именно на ней держалась твоя власть, дядя. Пока она изменяла тебе с принцем, тот откупался от тебя должностями! И только так ты смог пробиться наверх! Я все это знаю!

Лицо Ламонта стало абсолютно каменным, лишенным всякой человечности. Мирелла всхлипнула, но не отвела взгляд.

— Я никогда не просила убивать ее. Никогда. Никогда!

Она разрыдалась, закрыв лицо ладонями, ее плечи сотрясались от беззвучных рыданий.

Я смотрел на Ламонта. Он больше не пытался оправдываться. Не пытался спорить или выкручиваться. Он просто смотрел на меня в ответ. Холодно. Спокойно. И в этом спокойствии не было ни капли раскаяния, ни страха, ни сожаления. Только холодное презрение к слабости.

— Ты закончил? — спросил он, обращаясь ко мне.

Я медленно поднялся. Кресло бесшумно отъехало назад.

— Да.

— Тогда сделай уже то, зачем пришел, герцог, — бросил он, откидываясь на спинку. — Или ты собираешься арестовать меня и устроить суд? Или меня бросят в тюрьму? Как тебе угодно. Я готов к такому исходу.

Комната замерла. Мирелла резко повернулась ко мне, ее глаза были полны мольбы, но я уже не слушал ее.

Я чувствовал, как внутри просыпается дракон.

Не ярость. Нет, ярость была раньше, когда я был слеп и глуп. Сейчас было нечто другое. Холодное. Абсолютное. Окончательное. Приговор, вынесенный не судом, а самой природой.

Если я отдам его под суд, брошу в темницу или просто оставлю в живых, на что он так рассчитывает, он же не успокоится. И я не успокоюсь. Я всегда буду чувствовать опасность. Не для себя. Для нее.

Ламонт увидел это изменение. Увидел, как изменился воздух вокруг меня, как запахло озоном и паленой медью. И впервые за весь вечер, впервые за долгие годы в его глазах мелькнул страх. Настоящий, животный страх.

— Я не стану сдавать тебя властям. Подумай о своей племяннице. Что скажут люди, когда узнают, что ее дядю посадили? А сплетни придумают за что раньше, чем мир узнает правду. Так что ты выбираешь, Ламонт? Благородную смерть сейчас или позор?

— Ты думаешь, я боюсь смерти?

— Нет.

— Правильно. Я всегда боялся только бедности. Поэтому выбираю смерть сейчас, — произнес он, опрокидывая в кубок раскрытый перстень. — Ради моей племянницы. Ради ее репутации. Ей же еще замуж выходить. Так что… твое здоровье, герцог!

Он мгновенно залпом осушил бокал и поставил его на стол с такой силой, что ножка бокала отлетела в сторону.

Мирелла закричала, закрывая лицо руками.

Ламонт побледнел, закашлялся и схватился за грудь. — Дядя! — бросилась к нему Мирелла, хватая его за плечи. Но я уже видел, как валится его тело в сторону, с грохотом отодвигая кресло.

— Дядя, нет! — кричала Мирелла.

Я подошел к нему и прижал руку к пульсу. Тишина.

— Я ведь должен убедиться, что ты сдох окончательно, — заметил я, отпуская его. — А теперь позовите доктора.

Доктор прибыл через двадцать минут. Увидев меня, а потом Ламонта, он что-то хотел сказать, но решил промолчать. Уже двадцать минут Ламонт лежал на ковре, не подавая признаков жизни. Но я все еще ему не верил.

— Он мертв, — заметил доктор, заканчивая проверку.

И доктор снова посмотрел на меня.

— Надеюсь, доктор, больше отравлений не будет, — заметил я.

— В прошлый раз сегодня ночью вы говорили то же самое, — вздохнул доктор, делая какие-то свои выводы.

Я подошел к двери, чувствуя, как жар медленно отступает от моей кожи, уступая место привычной, ледяной пустоте, которая больше не тяготила меня.

— Ильмаар... — позвала Мирелла, и ее голос был тонким, сломленным, как у ребенка.

Я остановился, положив руку на латунную ручку.

— Что?

Она подняла на меня красные, опухшие от слез глаза. В них больше не было иллюзий.

— Что теперь будет?

Я посмотрел на нее долго. Очень долго. Видя в ней не врага, не сообщницу, а просто еще одну жертву его амбиций, которая теперь осталась совсем одна в огромном, холодном мире.

— Поздравляю, — тихо произнес я равнодушно.

Она непонимающе моргнула, не в силах осознать услышанное.

— Теперь ты завидная невеста. Все наследство, все земли, все золото твое. Ты свободна делать с этим что угодно.

Я взялся за ручку двери, чувствуя, как металл холодит ладонь.

— И упаси тебя боги выбрать жениха, такого как я.

И я вышел, не дожидаясь ответа.

За дверью меня встретил прохладный, свежий ночной воздух. Я глубоко вдохнул его, а потом сел в карету, и пока она катилась по мокрой брусчатке, смотрел в темноту за окном.

Впервые за эти ужасные дни мне было куда возвращаться.

Домой. К ней.