Глава 99. Дракон

Я быстро вышел в коридор и остановился перед тяжелой дубовой дверью гостевой спальни.

Моя ладонь легла на холодную фигурную ручку из темной латуни. И замерла.

«Я устала доказывать».

Эти слова Ливии эхом отдавались в моей голове, выбивая ритм, от которого виски начинали пульсировать тупой, назойливой болью. Я устал их слышать. Не потому, что они раздражали. А потому, что в глубине души, там, куда не проникал свет моей гордыни, я знал: слишком много совпадений. Того, чего нельзя подделать.

Каждый раз происходил один и тот же изощренный ритуал самобичевания.

Она приносила доказательство. Я находил логическое объяснение.

Она приносила новое. Я выстраивал другую, еще более сложную защиту из сомнений.

Почерк. Ювелир. Записка. Запах ягодного крема. Странные, интимные привычки. Слова, которые знали только мы. Воспоминания, которые нельзя подделать.

Все это разбивалось о мою логику, как волны о неприступный утёс. О мою осторожность, выкованную годами придворных интриг. О мою патологическую, удушающую невозможность просто поверить. Взять и поверить в чудо.

И внезапно, стоя в полумраке коридора, я понял страшную вещь.

Этот порочный круг никогда не закончится. Никогда.

Потому что дело давно уже не в доказательствах. Не в перчатках, не в шкатулках и не в почерке.

Дело во мне.

Либо я верю ей. Либо нет.

Не бывает веры наполовину, с припиской «до получения новых улик». Не бывает веры с оговорками, подстраховкой и запасным выходом. Вера — это прыжок в бездну. А я все еще стоял на краю, требуя, чтобы бездна сама протянула мне руку и доказала свою надежность.

Я медленно, с усилием, которое потребовалось бы, чтобы сдвинуть гору, нажал на ручку. Дверь бесшумно подалась.

В комнате пахло камфорой, сушеной лавандой и тем специфическим, металлическим запахом крови, который въедается в обои и ткани. Так же пахло в ее комнате, когда я вошел.

Харджес не спал. Он лежал на высоких подушках, бледный, осунувшийся, с заострившимися чертами лица, напоминающими восковую маску. Но глаза его оставались удивительно ясными.

Увидев меня, он попытался приподняться, опираясь на дрожащие руки.

— Лежите, — произнес я. Мой голос прозвучал хрипло, лишенный привычной властной стали.

Харджес слабо усмехнулся, и этот звук был похож на тихий шелест.

— Боюсь, это первый приказ за много лет, который я выполню с искренним удовольствием, господин.

Я подошел к кровати и сел в глубокое кресло у изголовья. Некоторое время мы молчали. Тишина в комнате была вязкой, нарушаемой лишь неровным, свистящим дыханием старика да тихим потрескиванием поленьев в камине, отбрасывающих на стены пляшущие, искаженные тени.

Потом он тихо произнес, глядя в потолок:

— Я вспоминал сегодняшний день. И пытался вспомнить, когда мне могли подмешать яд.

— И? — Я сжал подлокотники кресла, чувствуя, как под кожей просыпается тревожное, горячее покалывание.

— Я завтракал, — он нахмурился, собирая мысли. — Потом почти ничего. Работы было слишком много. В основном пил чай. Времени поесть не было.

Я почувствовал, как внутри что-то напряглось, сжалось в тугой, холодный узел.

— Продолжай.

— Обычно я завариваю чай сам. Тот самый, темный, с бергамотом. Который вы подарили мне на юбилей службы, — он медленно перевел взгляд на меня. — Но я уверен, что в моей комнате никого не было. Так что этот чай безопасен. Если бы это был завтрак, то мне бы стало плохо раньше… Так что ума не приложу, когда меня умудрились отравить. И главное, как?

В комнате стало очень тихо. Настолько тихо, что треск полена в камине прозвучал как выстрел.

Я отвернулся, сжимая челюсти так сильно, что в висках загудело. Перед глазами вспыхнуло лицо Эрис. Потом ее крик в запертой комнате. Потом сегодняшние слезы на ее чужом, изможденном лице.

Слишком много совпадений. Слишком. Это уже не случайность. Это методичная, хладнокровная охота.

— Знаете, господин... — Голос Харджеса выдернул меня из оцепенения.

Я поднял взгляд.

— Вы спрашивали меня сегодня, верю ли я мисс Коллет.

Я ничего не ответил, только плотнее сжал челюсти.

— И я всегда уходил от прямого ответа, — уголок губ старика дрогнул в подобии улыбки. — Потому что боялся ошибиться. Боялся дать вам ложную надежду или, что хуже, подтвердить ваше безумие.

Он сделал глубокий, болезненный вдох.

— Сейчас я не боюсь сказать правду. Да. Я верю ей.

Слова прозвучали просто. Без пафоса. Без колебаний. Как констатация факта, более твердого, чем камень.

— Почему? — выдохнул я.

Харджес долго смотрел на огонь в камине, и в отражении пламени его глаза казались молодыми, полными той самой боли, которую мы оба пытались забыть.

— Потому что я видел ее сегодня. Когда мне было плохо. Когда я думал, что умираю. Когда не мог сделать вдох, потому что внутри словно кто-то ворочал железным, раскаленным добела прутом.

Он прикрыл глаза, и по его щеке скатилась одинокая, предательская слеза.

— И она знала.

— Что именно? — Мой голос сорвался на шепот.

— Всё. Как именно режет под ребрами. Где локализуется жар. Как становится страшно не за себя, а за то, что умрешь в одиночестве. Как начинаешь считать вдохи. Как нужно задержать дыхание, потому что так, парадоксально, становится хоть на секунду легче.

Он открыл глаза и посмотрел прямо на меня. В этом взгляде не было сомнения.

— Такие вещи нельзя прочитать в книге, господин. Этому не учат в медицинских трактатах. Только тот, кто сам прошел через эту адскую мясорубку, мог сказать именно те слова.

Он перевел дыхание, и его грудь болезненно вздымалась.

— А потом она плакала. Не как добрая, жалостливая девушка. Не как благодарная служанка, которой жаль старого слугу.

Харджес медленно покачал головой.

— Так плакала только госпожа Эрисалия.

У меня пересохло во рту. Я хотел возразить. Хотел сказать хоть что-то, чтобы остановить этот поток, разрушающий последние бастионы моего отрицания. Но Харджес не дал мне возможности.

— И еще одна вещь, господин, — его голос стал жестче. — Откуда нищая прачка из Нижнего Города знает, как умирают от «Слез вдовы»?

Я молчал.

— Кто станет тратить такое баснословно дорогое, редкое средство на прачку, у которой в кармане всего пара медных монет?

Ответа не было. Потому что ответа действительно не существовало в рамках той реальности, которую я пытался сохранить.

Харджес устало прикрыл глаза, его силы иссякали. А потом он произнес совсем тихо, но каждое слово впивалось в меня, как раскаленная игла:

— Вы все время ищете доказательства.

Я смотрел на него, не в силах отвести взгляд.

— А я нет.

— Почему? — спросил я, и в этом вопросе была вся моя сломленная гордыня.

Старый дворецкий улыбнулся. Улыбкой человека, который наконец-то сбросил непосильный груз.

— Потому что доказательства нужны только тогда, когда сомневаешься.

Он открыл глаза. В них была абсолютная, пугающая ясность.

— А я уже решил.

Тишина в комнате стала осязаемой, плотной, как вода.

— Вы либо верите, господин, — произнес он, глядя на меня спокойно и твердо, с той самой отеческой строгостью, которую я знал с детства, — либо нет. В этом и заключается вера. Не в фактах. А в выборе.

Он замолчал, закрывая глаза, оставляя меня наедине с этой истиной.

— А вы просто боитесь поверить, — заметил Харджес. — Потому что сам факт того, что вы поверите, вам… вам придется с ней говорить… Не с Ливией Коллет, а с ней. С госпожой Эрисалией. Вам придется что-то ей сказать… Так вот, вы боитесь того, что будет дальше после веры. Вы уже поверили. Я знаю. Я вижу по вашим глазам. Но вы готовы цепляться за факты, чтобы протянуть время, отложить разговор.

— Может, потому что у меня нет слов? — прошептал я. — Что можно сказать той, кого запер на ключ умирать? Что я могу ей сказать, Харджес? Оправдываться? Мне нет оправдания! Умолять о прощении? Я готов. Я готов стоять перед ней на коленях, чтобы искупить вину. Пока она не скажет мне подняться. Но разве это что-то изменит? Разве это сможет вернуть нас в прошлое, чтобы я не допустил эту роковую ошибку?

— Ах, мой господин, — произнес Харджес. — Вы не понимаете одного. Я только что был на пороге смерти. И это не фигурально. И на пороге смерти можно понять одну истину. Все ерунда по сравнению с тем, когда ты осознаешь, что жизнь закончилась.

И тут он замер, словно вспомнил что-то важное.

— Я вспомнил… Когда я забирал поднос из комнаты мисс Коллет… — Замер Харджес, а его глаза сощурились.

Он сделал паузу. Глотнул воздуха, словно каждое слово давалось ему с трудом.

— Я сделал глоток из ее чашки. Остывший чай. Всего один глоток, потому что было жарко. А тут чай. Холодненький…

Мои пальцы медленно, неосознанно сжались в кулак. Ногти впились в ладонь, но я этого не почувствовал.

— Ты думаешь виной этот чай?

— Да. Я думаю на него, — его голос стал тише, ровнее, как перед бурей.

Я смотрел на него. Не моргая. Воздух в легких вдруг стал ледяным, обжигающим горло.

— Ты сказал, что чай взял из ее комнаты! — Вскочил я. — А она? Она пила его?

— Я не знаю, господин, — прошептал Харджес. И тут до него дошло, что он только что сказал. Дворецкий побледнел, а я бросился к двери.