Глава 98

Доктор медленно поднялся с колен.

Суставы тихо, по-стариковски хрустнули, нарушив вязкую, пропитанную лекарствами тишину кабинета.

Харджес уже дышал ровнее. Глубже. Без тех рвущихся, выворачивающих наизнанку всхлипов, что еще минуту назад заставляли его тело биться в конвульсиях.

Я стояла, прижав ладони к животу, и чувствовала, как по спине ползет липкая, ледяная испарина. Тонкая ткань платья прилипла к коже, холодя лопатки. В воздухе тяжелым, удушливым слоем висел запах лекарств, пота и той горькой, металлической горечи, что въелась в мои воспоминания навсегда.

— Он выживет? — хрипло спросил Ильмаар.

Он не смотрел на меня. Не смотрел на врача. Его взгляд был прикован к бледному, восковому лицу дворецкого, к едва заметному, но уже ритмичному движению грудной клетки под расстёгнутым воротом рубашки.

Доктор посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. В его глазах не было профессионального успокоения. Только усталая, тяжёлая правда.

— Да. Скорее всего.

Я почувствовала, как ноги едва не подогнулись. Не от слабости. От того, как резко, без предупреждения, из лёгких ушёл весь накопленный за эти дни страх. Я судорожно вцепилась в край массивного дубового стола, чтобы не упасть. Дерево было холодным, шершавым, реальным.

— Слава богам… — выдохнула я, и слова сорвались шёпотом, дрожащим и прерывающимся.

— На этот раз успели, — сухо произнёс врач.

В комнате стало тихо. Слишком тихо. Потому что все поняли, что именно он сказал. На этот раз. Три слова, упавшие в воздух, как свинцовые гири. Они повисли над нами, отравленные смыслом, который никто не осмелился озвучить вслух.

Первая — я. Вторая — Харджес. Третья?.. Кто следующий? Или это лишь вопрос времени, пока яд не найдёт третью цель?

Доктор щёлкнул латунными замками кожаной сумки. Звук прозвучал выстрелом в вакууме.

— Ему нужен покой. Тепло. И несколько дней строгого постельного режима. Никаких волнений. Никаких разговоров о делах. Только сон и восстановление.

Лакеи, до этого застывшие у двери, осторожно шагнули вперёд. Их руки, дрожащие от напряжения, скользнули под спину и колени Харджеса. Дворецкий уже почти не реагировал на происходящее. Его веки были плотно сомкнуты, лицо напоминало гипсовую маску. Но когда его отрывали от дивана, он тихо застонал во сне, и этот звук вонзился мне под рёбра ледяной иглой, выдергивая из памяти собственные крики в той самой запертой комнате.

— Перенесите его в кровать, — распорядился врач, уже направляясь к выходу. — И проследите, чтобы рядом постоянно кто-то находился. Следите за температурой. Если начнётся жар — немедленно зовите.

Слуги поспешно закивали, боясь поднять глаза. Когда тяжёлая дверь за ними наконец закрылась, отрезая нас от коридора и внешнего мира, тишина вернулась. Но теперь она была другой. Наэлектризованной. Ждущей удара.

Доктор остановился на пороге. Несколько секунд он молчал, глядя на пол, будто собирая мужество для следующего удара. Потом негромко произнёс, не оборачиваясь:

— Милорд.

— Да? — Ильмаар не шелохнулся. Его рука всё ещё лежала на спинке кресла, пальцы впились в бархат до белизны костяшек.

— Вашего дворецкого отравили тем же самым ядом, которым отравили вашу супругу. — Врач медленно повернул голову. В его взгляде не было страха. Только холодная, расчётливая жестокость фактов. — Я бы на вашем месте задумался.

Ильмаар напрягся. Я видела, как по его скулам пробежала тень, как дрогнул кадык. Дракон внутри него зашевелился, чувствуя угрозу, расправляя невидимые крылья, но на поверхности оставалось лишь ледяное, смертельное спокойствие.

Врач перевёл взгляд на меня. Задержался на секунду. В его глазах мелькнуло что-то похожее на тяжёлое, непрошеное сочувствие человека, который слишком часто видел смерть вблизи. Потом он снова посмотрел на герцога.

— Сегодня нам повезло, — тихо добавил он.

И вышел. Дверь закрылась, оставив нас одних.

Стало тихо.

Не той спокойной, очищающей тишиной, которая обычно приходит после грозы, смывая пыль и напряжение. Другой. Тяжёлой. Вязкой. Опасной. Тишиной натянутой струны, где каждое слово, каждый вздох могут стать тем самым последним движением, которое всё оборвёт.

Я всё ещё стояла рядом с Ильмааром. Слишком близко. Чувствуя остаточное тепло его руки на своих плечах — тяжёлое, властное, но странное в своей нерешительности. Чувствуя, как медленно, рывками успокаивается дрожь в коленях. И чувствуя его взгляд.

Он смотрел на меня. Словно пытался разглядеть сквозь грубую ткань серого платья, сквозь чужие черты лица, сквозь грязь и боль ту самую суть, которую он так отчаянно искал последние дни. И это было страшнее любых обвинений. Потому что в этом взгляде не было защиты. Была только оголённая, пугающая уязвимость.

Я осторожно, боясь спугнуть хрупкое равновесие момента, отступила на шаг.

Его рука соскользнула с моих плеч. И сразу стало холоднее. Воздух в комнате словно сгустился, лишившись того единственного источника тепла, который согревал меня в этом ледяном аду непонимания.

Несколько секунд никто не говорил. Слышно было только моё собственное сердцебиение, гулкое и частое, гудящее в висках.

Потом Ильмаар медленно, с трудом, будто каждый сустав сопротивлялся движению, опустился в кресло.

Он провёл ладонью по лицу, стирая невидимую маску, и закрыл глаза. Выглядел он усталым. Измотанным. Постаревшим сразу на несколько лет, словно эти три дня стоили ему десятилетий жизни.

— Откуда ты знала?

Голос прозвучал глухо, без эха.

Я замерла, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел.

Он не смотрел на меня. Смотрел в пустоту, в тлеющие угли камина, где огонь уже почти угас, оставив после себя лишь тусклое, багровое свечение.

— Что именно? — переспросила я, хотя знала ответ. Знала, о чём он.

— Про дыхание, — произнёс он тихо. Очень тихо. Так, что мне пришлось напрячь слух, чтобы расслышать. — Как дышать, когда внутри всё горит?

Я опустила взгляд. На дорогой ковёр. Точно такой же, как тот, скрывающий пятна моей прежней крови. На собственные руки — шершавые, с обкусанными ногтями, с красными следами от его пуговиц на пальцах, которые сжимала до боли, когда обнимал меня.

Я молчала. Потому что ответ был слишком простым. И слишком страшным. И он заставлял меня вернуться в тот день. В ту боль, в то отчаяние, в тот ужас.

И я вернулась.

— Когда очень больно, — наконец произнесла я, и голос мой прозвучал хрипло, словно песок сыпался по стеклу, — начинаешь искать способ пережить ещё одну минуту. Ещё один вдох. Ты учишься дышать поверхностно, чтобы не провоцировать новые спазмы. Ты задерживаешь воздух, когда боль становится невыносимой, потому что движение диафрагмы режет изнутри. Я так делала, когда умирала… Я разрезала корсет и выползла из платья… Я помню эту боль. Слишком хорошо.

Меня затрясло, а я попыталась взять себя в руки.

В комнате стало тихо. Настолько тихо, что я слышала треск поленьев в камине, похожий на ломающиеся кости.

Ильмаар не шевелился. Вообще. Словно боялся даже дышать, чтобы не нарушить эту хрупкую нить правды, которая протянулась между нами.

Он резко поднял голову. Наши взгляды встретились. На этот раз он не отвёл глаз. Не спрятался за маской высокомерия или логики. В его тёмных глазах плескался шторм.

— Кто ты?

Я вздрогнула. Не от вопроса. От того, как он прозвучал. Не как обвинение следователя. Не как допрос инквизитора. Не как попытка поймать на лжи, чтобы уничтожить. Как просьба. Почти отчаянная. Мольба человека, который стоит на краю пропасти и боится сделать шаг, но уже не может стоять на месте.

Я медленно покачала головой. Тёмные волосы скользнули по плечам, щекоча кожу.

— Ты уже знаешь ответ. Зачем его повторять?

Его челюсть напряглась. Под кожей заходили желваки.

— Нет.

— Знаешь, — прошептала я.

— Нет! — голос сорвался, стал громче, жёстче. — Это невозможно, Эрисалия. Мёртвые не возвращаются. Души не переселяются. Магия не работает так. Это сказки для детей и безумцев.

— Знаю, — тихо ответила я, пожимая плечами.

— Люди не возвращаются оттуда.

— Знаю. Никто ещё не доказал этого факта, — усмехнулась я. — Иначе бы об этом давным-давно трубили бы во всех газетах. И все пожилые аристократы бросились бы переезжать в новые, молодые тела.

— Мёртвые не приходят обратно.

— Знаю. Разве что во сне, — вздохнула я.

Он вдруг резко развернулся, оттолкнувшись от подлокотников кресла. И впервые за всё это время в его глазах было не недоверие. Не холодный расчёт. Боль. Настоящая. Живая. Обнажённая до самых нервов.

— Я пытаюсь тебе поверить. Я… я очень хочу тебе поверить… Ты даже не представляешь насколько сильно! — выдохнул он, и в этом вопросе было столько растерянности, столько детского страха перед необъяснимым, что у меня защипало глаза.

Он больше не боролся с фактами. Он боролся с собственной реальностью, которая трещала по швам.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как внутри что-то обрывается. Усталость накрыла меня тяжёлой волной, лишая сил держаться прямо.

— Я устала, Ильмаар.

Он замер, словно поражённый громом среди ясного неба.

— Что?

— Устала доказывать, — голос дрогнул, предательски срываясь на шёпот. — Устала вспоминать детали, которые должны быть священными, а стали уликами. Устала убеждать человека, который решил не слышать. Устала быть самозванкой в собственном доме.

Я подняла на него взгляд. Впервые за долгое время я не пыталась выглядеть сильнее, чем была. Я позволила себе быть слабой. Быть Ливией. Быть Эрисалией. Быть просто женщиной, которая любит и страдает.

— Я могу ответить на любой твой вопрос. На любой. Могу рассказать то, чего не знает никто, кроме нас двоих. Могу вспомнить каждый день, каждый час, каждую минуту нашей жизни. Но ты всё равно найдёшь причину не поверить, — прошептала я, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

Он смотрел на меня, а я на него.

— Ты всегда найдёшь логическое объяснение. Совпадение. Подлог. Шпионаж. Потому что тебе так безопаснее. Поэтому давай оставим этот разговор. Я… я не хочу больше ничего доказывать, Ильмаар. Всё. Хватит. Надоело. Считай меня кем хочешь. Самозванкой? О, да! Мошенницей! Согласна. Я — мошенница. Сумасшедшая? Ещё лучше! Мне всё уже всё равно, Ильмаар. Хоть ты возьмёшь и сейчас же вышвырнешь меня на улицу.

Я вздохнула.

— Мне уже всё равно. Я так устала от постоянного доказывания, что мне правда всё равно, — прошептала я. — Давай закончим на этом. Любое доказательство разбивается о твою логику. Наверное, потому что я выгляжу иначе? Ты смотришь на меня, и вместо красавицы-жены видишь другую женщину. И тут же твой мозг шепчет тебе, что я — не она. Давай так, если я признаюсь, что я — не Эрисалия, тебе станет легче?

Он долго смотрел на меня. Очень долго. Время тянулось, как густая смола. Камин догорал, тени на стенах становились длиннее и страшнее.

А потом он вдруг тихо спросил:

— Если ты действительно Эрисалия...

Я перестала дышать. Сердце пропустило удар, замерло в груди, ожидая удара.

Он замолчал. Словно сам испугался собственного вопроса. Словно произнесение этих слов вслух делало их реальностью, от которой нельзя было бы отказаться.

Потом он опустил глаза, глядя на свои руки, лежащие на коленях. Руки, которые когда-то ласкали меня, а потом повернули ключ в замке моей спальни.

И едва слышно, почти беззвучно произнёс:

— Почему ты вернулась?

Сердце болезненно сжалось, сдавленное невидимыми тисками.

Потому что наконец прозвучал единственный вопрос, который имел значение. Не «как» это случилось. Не «почему» магия сработала именно так. Не «каким чудом» я оказалась жива.

— Почему ты вернулась ко мне? После всего. После боли. После предательства. После смерти. После того, как я тебе не поверил, запер, уехал… Почему ты вернулась?

Я смотрела на человека, который когда-то был для меня целым миром. На мужчину, который сломал меня, но которого я продолжала любить даже в гробу. На дракона, который сжёг наше счастье, но теперь стоял передо мной, согнувшись под тяжестью вины.

— Господин! - послышался стук в дверь. — Мистер Харджес очень хочет вас видеть!