Глава 38

Воздух.

Первое, что я почувствовала, был воздух.

Он свободно входил в лёгкие и так же свободно выходил обратно. Без боли. Без хрипов. Без ощущения, что грудную клетку изнутри разрывают ржавые, раскалённые крючья, выжигая всё на своём пути.

Я вдохнула ещё раз. Глубоко-глубоко.

И замерла, осознавая одну единственную мысль: «Я дышу! Снова дышу!»

Слёзы выступили на глазах сами собой, горячие и солёные.

Последнее, что хранила моя память тела, была агония. Страшная, всепоглощающая. Она пожирала меня заживо, превращая каждый вдох в пытку, а кровь — в кипящую отраву. Я помнила, как ползла по паркету, оставляя за собой мокрые, дрожащие следы. Помнила лязг поворачиваемого в замке ключа. Помнила удаляющиеся, уверенные шаги Ильмаара.

А потом была темнота. И холод. Такой абсолютный, что он, казалось, заморозил саму душу.

А теперь... Ничего. Только странная, ватная слабость. Тяжесть во всём теле, словно меня придавили свинцовым одеялом. Но это была не боль.

И я была этому рада.

Я осторожно, дрожащей рукой прижала ладонь к груди. Под пальцами ровно и упрямо билось сердце.

Тук.

Тук.

Тук.

Жива.

Господи... Жива!

С губ сорвался судорожный, ломающийся смешок.

Потом ещё один, перерастающий в тихий, истеричный всхлип.

Я не открывала глаза, пытаясь унять дрожь в ресницах.

Наверное, моя смерть и всё, что произошло после, было простым кошмаром. Страшный, горячечный бред, порождённый ядом и отчаянием. Наверное, я просто потеряла сознание на полу, а он... Он всё-таки вернулся. Вернулся и вызвал врача. Иначе быть не могло. Просто не могло.

Мои зубы застучали, а я почувствовала, как сомкнутые веки намокли от подступающих слез. После той внутренней пустоты сна, того чувства бессилия, когда во сне я летала привидением, жизнь показалась мне чудом!

Я слишком хорошо знала своего мужа. Он мог злиться. Мог быть жестоким до неузнаваемости. Мог ослепнуть от ревности и гордыни. А ревность была частью его натуры, к сожалению.

Но оставить меня умирать в запертой комнате? Нет. Только не Ильмаар. В глубине его ледяной души всё же теплилась искра, которая не позволила бы ему стать убийцей.

Я медленно открыла глаза, ожидая увидеть знакомый резной балдахин, тяжёлые бархатные шторы или хотя бы серебряный подсвечник на туалетном столике.

Потолок оказался незнакомым. Старым, побелённым, с тёмными, паутинообразными трещинами в углах, откуда сыпалась штукатурка.

Я нахмурилась, пытаясь сфокусировать зрение. Странно. Где лепнина? Где запах ветивера и дорогого воска?

Это что за место такое?

Я с трудом повернула голову. Шея хрустнула, отдавшись тупой ломотой. Маленькая, тесная комната.

Поблёкшие, местами облупившиеся стены. Узкое окно, забранное решёткой, за которым виднелось серое, безликое небо. Воздух здесь был тяжёлым. Он пах лекарствами, сушёной полынью, чем-то горьким и едким. И ещё... запахом грязного белья и затхлости.

Неуловимым, тошнотворным ароматом, от которого меня тут же замутило.

Тревога впервые шевельнулась внутри, как холодное прикосновение ледяной капли к позвоночнику.

Я попыталась приподняться на локтях. Тело отозвалось протестом, словно меня долго и методично избивали палками и на мне не осталось живого места.

— Ох!