Глава 54. Дракон

Дом опустел только к ночи.

Последний экипаж покинул двор, оставив на мокром гравии глубокие, зияющие следы колес, похожие на раны в моей душе. Последний гость произнес слова соболезнования, которые звучали как заученный ритуал. Последняя дама прижала к глазам кружевной платок, изображая горе, которого не испытывала. Последняя дверь закрылась с глухим, окончательным стуком. Я знал. Я всё прекрасно знал. Мужчины ненавидели ее за то, что она выбрала меня. Женщины ненавидели ее за то, что я выбрал ее. За ее красоту, с которой не способна сравниться ни одна. В моих глазах точно.

И наступила тишина.

Та самая, которой мое сердце ждало и боялось весь этот бесконечный, липкий день. Без шепота. Без притворных всхлипов. Без траурных речей, от которых хотелось выломать кому-нибудь челюсть, лишь бы они заткнулись. Тишина наконец пришла, тяжелая и плотная, обрушившись на дом, в котором больше не было ее.

Но легче не стало.

Я стоял у окна кабинета и смотрел на темный сад, где тени деревьев сливались с ночным мраком. Дождь снова усилился. Он стекал по стеклу длинными кривыми линиями, искажая мир за окном, делая его расплывчатым, чужим, ненастоящим.

Всё казалось ненастоящим.

Похороны. Склеп. Гроб. Имя, высеченное на мраморе.

Эрисалия Пейсар-Гарзар. 1231–1251.

Двадцать лет. Всего двадцать лет ей отмерила жизнь. Двадцать лет ей отмерил я.

Я сжал пальцы на подоконнике. Камень под моей рукой хрустнул, посыпавшись мелкой крошкой. Тонкая трещина поползла по краю гранита, но я даже не посмотрел вниз. Мне было все равно. Пусть рушится. Пусть рушится всё вокруг. Пусть хоть дом сложится. Ничто не вернет ее.

Весь день я держался. Принимал соболезнования. Кивал. Слушал. Позволял людям говорить о ней так, будто они действительно знали Эрисалию.

«Она была такой светлой».

«Такой юной».

«Такой доброй».

«Какая утрата для рода Гарзаров».

Для рода. Не для меня.

Никто не произнес: «Какая утрата для вас». Словно я был не мужем, а титулом. Гербом. Фамильным склепом с правом голоса. Живым памятником, который должен стоять прямо и молчать. Хотя настоящая скорбь среди аристократов — это редкость. Чаще всего уже на похоронах начинают подсчитывать наследство, делить должности и чины.

На стол легла новая карточка. Харджес поставил рядом вазу с белыми цветами. Я даже не сразу заметил.

— От леди Миреллы, милорд.

Я медленно перевел взгляд на карточку.

«Я знаю, как вам тяжело… Мне было больно смотреть на вас… Я не хочу писать банальности вроде: “Ах, какая утрата!”, хотя дядя настаивает именно на таком тоне. Я готова выслушать вас, если вдруг вам станет невыносимо. Я готова разделить с вами эту боль».

Ниже тонким, аккуратным почерком стояло имя Миреллы Эльтар.

Белые цветы пахли сладко. Слишком сладко. Приторно, до тошноты, до спазмов в горле. Этот запах смешивался с запахом свечей, создавая удушливый коктейль скорби.

Я отвел взгляд.

— Уберите.

Харджес помедлил. В его движении была та самая нерешительность, которая раньше казалась мне признаком старости, а теперь читалась как страх.

— Милорд?

— Цветы. Уберите.

— Как прикажете.

Дворецкий взял вазу. Дверь закрылась почти бесшумно, словно боясь потревожить воздух, которым дышала прежняя хозяйка.

Снова тишина.

Я сел за стол. Перед ним лежали документы. Письма. Счета. Распоряжения управляющего. Обычная жизнь дома Гарзаров. Бумаги требовали подписи. Люди требовали решений. Мир, как оказалось, не остановился только потому, что Эрисалия умерла. Земля продолжала вращаться. Солнце всходило и заходило. А деньги текли в казну рекой, независимо от того, билось сердце герцогини или нет.

Это почему-то показалось особенно оскорбительным. Будто сама вселенная смеялась надо мной, напоминая о моей ничтожности перед лицом времени.