Глава 64

Дверь за моей спиной закрылась.

Тихо.

Почти бесшумно.

Но этот звук почему-то показался оглушительным, словно тяжелый камень упал в глубокую воду, и волны от этого падения теперь расходятся по всему моему телу, заставляя дрожать каждый нерв.

Я стояла посреди кабинета и смотрела на Ильмаара.

На человека, ради которого я прошла через весь город, продираясь сквозь слои грязи и равнодушия. Ради которого сидела под ледяным дождем у ворот, пока дрожь от холода не стала такой сильной, что я почти забыла о том, кто я. Ради которого терпела насмешки аристократов, их брезгливые взгляды, унижение, которое жгло хуже крапивы, и голод, скручивающий желудок в тугой узел.

Ради которого я не сдалась.

Не умерла второй раз, хотя смерть уже дышала мне в затылок холодом больничных простыней.

Он был здесь.

Живой.

Настоящий.

Такой знакомый, что сердце болезненно сжалось, пытаясь вырваться из груди этой слабой девочки. И одновременно — совершенно чужой. Чужой, как незнакомец в темном переулке.

Боже.

Мне вдруг стало невыносимо больно смотреть на него. Физически больно, словно кто-то медленно выкручивал мне суставы. Потому что я помнила последний день. Последний разговор. Последний взгляд, полный не недоверия, а отвращения.

Я помнила, как кричала через толщу дубовой двери, царапая дерево ногтями до крови. Помнила, как умоляла его остаться. Как звала его по имени, захлебываясь собственным страхом.

А он ушел.

Шагнул в карету и уехал, оставив меня умирать в темноте.

И все равно...

Все равно, увидев его сейчас, я почувствовала не ярость. Не желание ударить. А глупое, неправильное, стыдное облегчение. Я была рада его видеть. Просто потому, что он существовал. Потому что он дышал.

Глупая, глупая любовь!

Ильмаар смотрел на меня.

Долго. Очень долго. Его взгляд скользнул по моему старому серому платью, пропитанному сыростью и запахом дешевых лекарств. По растрёпанным, липким волосам, прилипшим к щекам. По рукам, покрытым сетью мелких ожогов и царапин, полученных телом в прежней, чужой жизни. По этому чужому, круглому, невзрачному лицу с испуганными глазами цвета выцветшей травы.

Холодно.

Внимательно.

Изучающе.

Так смотрят следователи на подозреваемого, которого привели на допрос. Так смотрят на вещь, которая оказалась бракованной. Не на жену. Не на любимую женщину, которую оплакивали три дня. Не на человека, чье тело лежит в мраморном склепе.

У меня внутри что-то начало медленно ломаться. Тонкая нить надежды, которую я бережно несла через весь город, начала трескаться, издавая неслышный звон натяжения перед разрывом.

— У тебя есть ровно одна минута, чтобы объяснить, кто ты такая.

Голос прозвучал спокойно. Слишком спокойно. Ровно, как лезвие бритвы, проведённое по коже. В нём не было ни гнева, ни любопытства. Только ледяная, отточенная вежливость, которая пугала больше крика.

Я смотрела на него. Ждала. Сама не знаю чего. Может быть, того, что он почувствует, что это — я? Может быть, удивления? Может быть, какого-нибудь знака — дрожи ресниц, расширения зрачков, сбившегося дыхания? Хоть чего-нибудь, что доказало бы: он чувствует. Что между нами все еще есть та невидимая связь, которую не разорвать даже смертью.

Но ничего не было.

Передо мной стоял человек, который видел во мне незнакомку. Пустое место. Ошибку природы.

И вдруг я поняла.

Он действительно меня не узнал.

Не притворяется. Не проверяет мою реакцию. Не играет в кошки-мышки.

Не узнал.

Все это время я шла сюда с уверенностью, внушённой себе самой, что стоит ему увидеть меня — и всё закончится. Что душа узнает душу. Что любовь, настоящая, глубокая, всепоглощающая, обязательно отзовется эхом в его груди. Что он почувствует мой запах, мой ритм сердца, мою суть.

Но ничего этого не произошло.