Глава 76

Сколько раз я ловила себя на мысли, что меня пугает та самая гнетущая бедность, которая иногда попадалась на улице. Сколько раз я проезжала мимо нее? А сколько раз откупалась, вручая в грязные руки монеты сквозь платочек? Я ведь делала это не от чистого сердца. Это было что-то вроде ритуала откупа. Дескать, смотри, судьба! Я хорошая! Я помогла!

Эта неприятная мысль заставила меня задуматься.

— Там есть горячая вода, — произнес Харджес, ставя подсвечник на стол. — Я принесу вам сухую одежду. Ваше платье совсем промокло, вы можете простудиться.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Спасибо.

Он коротко, с достоинством поклонился и вышел, мягко прикрыв за собой дверь.

Через некоторое время служанка принесла охапку дров, чтобы подбросить их в камин. И я впервые в этом теле смогла нормально помыться.

Я опустилась в воду, и горячие объятия мгновенно обожгли озябшую кожу, заставляя напряженные мышцы судорожно расслабляться. Я терла себя мочалкой, смывая копоть Нижнего Города. Смывая запах больницы. Смывая липкий, всепроникающий страх. Смывая запах дыма и тот тошнотворный, сладковатый запах смерти, который, казалось, въелся в мои поры.

Я долго сидела в воде, чувствуя, как постепенно возвращается ощущение собственного тела. Словно вместе с грязью с меня смывалась часть пережитого кошмара, оставляя место чему-то новому.

“Знаешь что, судьба?” — прошептала я, глядя в побеленный потолок. — “Если мне удастся вернуть то, что было раньше… Я… Я… не брошу ту больницу для бедных. Не брошу доктора. Я сделаю все, чтобы она работала… Пусть я не куплю себе очередное платье, но… Там будет ремонт, новые койки, доктора и шанс… Шанс для таких, как я…”

У меня выступили слезы на глазах, а я смахнула их.

Потом я распустила волосы. Темные, густые пряди тяжелыми, мокрыми волнами легли на плечи, контрастируя с бледной кожей. Я надела простое, но чистое серое платье, которое оказалось мне впору.

И только после этого подошла к зеркалу.

Небольшому. Дешевому, в простой деревянной раме. Слегка мутному от времени.

Я замерла. Каждый раз до этого я искала в этом отражении себя прежнюю. Светлые волосы. Знакомые, острые черты лица. Серые, гордые глаза. Эрисалию.

Сегодня сил искать больше не осталось. Я просто смотрела.

На девушку в зеркале. Карие с зеленцой глаза с золотистыми искорками, аккуратный, чуть вздернутый нос, мягкие, пухлые губы. Тонкая шея. Красивые, здоровые темные волосы.

Не красавица. Но и не дурнушка. Совсем нет. Очень даже симпатичная. Молодая. Живая. Конечно, если бы за ней ухаживали, как за герцогиней, то она бы могла бы выглядеть иначе… И вот этот шрам над бровью… Его бы убрали магией…

Я медленно коснулась холодного стекла кончиками пальцев, словно приветствуя незнакомку, с которой мне предстояло делить одну жизнь.

— Ну, здравствуй, Ливия, — прошептала я.

Отражение промолчало. Но впервые за долгое время я не почувствовала ужаса или отторжения. Только странное, тихое спокойствие.

Эрисалия Гарзар умерла. Это факт, с которым нужно было смириться.

Но Ливия Коллет была жива. И ей предстояло как-то жить дальше.

Раздался осторожный стук. Я обернулась.

На пороге стоял Харджес с небольшим подносом в руках.

— Ужин, мисс.

На столе появился дымящийся суп, свежий, еще теплый хлеб и фарфоровая чашка с чаем.

— Спасибо, — искренне сказала я.

Дворецкий коротко поклонился и вышел, оставив меня одну в тишине комнаты.

Суп оказался горячим, наваристым и невероятно вкусным. Каждая ложка возвращала силы, вытесняя ледяную пустоту из желудка. Тепло медленно, уверенно разливалось по телу, прогоняя последний холод. Впервые за долгое время мне не было холодно.

Я доела суп, вытерла губы салфеткой и потянулась к чашке.

И замерла.

Я поднесла фарфор к губам. Сделала маленький, осторожный глоток.

Мед.

Две ложки. Ровно две.

Я сидела неподвижно, сжимая горячую чашку дрожащими пальцами. Потом сделала еще один глоток.

Мед. Тот самый вкус. Точно такой же, как я любила пить в гостиной. Никакой служанка не стала бы класть в чай для простой прачки две ложки дорогого меда. Это была привилегия. Это был знак.

По щеке скатилась горячая слеза. Потом вторая. Они падали в чашку, оставляя крошечные круги на поверхности темной жидкости.

В этом огромном, холодном доме мне не поверил никто. Никто. Кроме старого дворецкого, который не смог сказать этого вслух.

Но он сказал это чашкой чая.

И почему-то именно тогда, в тишине маленькой комнатки для слуг, под треск дров в камине, я заплакала по-настоящему. Не от отчаяния, а от облегчения. Я была не одна.