Глава 91. Дракон

Я уже накидывал на плечи тяжелый дорожный плащ, намереваясь лично отправиться по адресу, который, по уверению Ливии, занимала мастерская, чинившая в тайне от меня браслет. Пальцы уже нащупывали холодную латунь дверной ручки, когда раздался стук.

Резкий, но выверенный.

Я замер, медленно выдыхая воздух, который вдруг стал слишком вязким и тяжелым.

— Войдите.

Дверь бесшумно отворилась. На пороге возник Харджес. Он остановился с той безупречной, почти пугающей прямотой спины, которая была его второй натурой, и низко поклонился.

— Господин.

— Что? — мой голос прозвучал глуше, чем я планировал, с хрипотцой, выдающей бессонные ночи.

— Ливию Коллет перевели в восточное крыло, как вы и приказали.

Я медленно кивнул, чувствуя, как мышцы шеи напрягаются, словно под весом невидимых кандалов.

— Хорошо.

— Служанки уже занимаются ею. Помогают с ванной, приносят одежду.

— Хорошо.

Харджес помолчал. Эта пауза была слишком длинной, слишком многозначительной для человека, чья профессия заключалась в лаконичности. Я поднял на него глаза, и в этом движении было больше усталости, чем власти.

— Еще что-то?

— Она почти ничего не ела, господин. Только сделала пару глотков чая. И съела пару ложек супа.

Я сжал челюсть так сильно, что в висках загудело. Образ худой, дрожащей фигуры в слишком большом сером платье вспыхнул перед глазами, вызывая укол странной, иррациональной боли.

— Пусть ест, — отрезал я.

— Я уже распорядился, чтобы ей подали бульон и мягкий хлеб. Я понимаю, она долго голодала, но ест она очень плохо.

— И проследите, чтобы она съела, — выдохнул я.

— Уже слежу, господин. Я соблазняю ее разными блюдами. И даже был строг!

Несколько секунд мы смотрели друг на друга. В полумраке кабинета лицо старого дворецкого казалось высеченным из серого камня, но в глубине его глаз я читал то, что он никогда не посмел бы произнести вслух. Он прекрасно понимал, что докладывает не просто о состоянии новой, странной гостьи. Он докладывает о состоянии моей надежды.

— Она спрашивала что-нибудь? — произнес я прежде, чем успел приказать своему разуму заткнуться. Слова вырвались сами, предательски тихие.

— О чем, господин? — невинно переспросил Харджес, хотя мы оба знали, что он и так прекрасно все понял.

Я перевел взгляд на стол, понимая, что экспертиза — дело не быстрое. А я уже распорядился отправить в Нижний город своих людей, чтобы они выяснили все, что знали про Ливию Коллет.

— Неважно.

Харджес не изменился в лице. Ни один мускул не дрогнул. Но я знал, что он все понял. Разумеется, понял. Он знал меня лучше, чем я сам.

— Она спросила, верите ли вы ей, — тихо произнес старик, и в этом признании была какая-то фатальная обреченность.

Пальцы непроизвольно сжались в кулак. Бумага под моей ладонью тихо, жалобно хрустнула.

— И что вы ответили?

— Что если бы вы не верили, она сейчас жила бы в комнате для прислуги, а не в восточном крыле, — улыбнулся Харджес.

Я медленно закрыл глаза. На секунду. Всего на одну короткую секунду, чтобы скрыть вспышку боли, которая, как раскаленная игла, пронзила грудь. Потом открыл их, встречаясь с его взглядом — ледяной, непроницаемой маской дворецкого.

— Вы стали слишком разговорчивы, Харджес, — заметил я с легким раздражением.

— Возраст, господин. Старость делает язык менее послушным, — улыбнулся Харджес.

— Осторожнее, Харджес, — бросил я.

— Разумеется, мой господин! Я — сама осторожность!

Он снова поклонился, уже собираясь бесшумно раствориться в коридоре, когда за дверью послышались шаги.

Не шаркающая, почтительная походка слуги. Слишком уверенные. Слишком тяжелые. Слишком громкие для этого пропитанного скорбью дома. Я видел, что Харджес словно воспрянул духом. Словно все вот-вот вернется на круги своя.

Дверь распахнулась без доклада, с силой, заставившей петли жалобно скрипнуть.

Ламонт Эльтар вошел в мой кабинет так, словно имел на это абсолютное, неоспоримое право. На нем был темный дорожный плащ, на плечах которого еще блестели тяжелые капли дождя. Его старое лицо раскраснелось от холода или раздражения, а в руке он сжимал кожаную папку, пухлую от бумаг, как оружие.

— Нет, — заявил он с порога, не дав мне даже открыть рот.

Я медленно, с леденящим спокойствием поднял бровь.

— Добрый день, Ламонт.

— Нет, — повторил он, проходя внутрь и стряхивая воду на мой безупречный паркет. — Никаких «добрый день». Никаких светских любезностей. Никаких возражений. Сегодня ты будешь меня слушать, мой мальчик! Да! Мы можем сильно разругаться, но я должен спасти тебя от обмана!

Харджес заглянул в кабинет. Ламонт даже не обернулся, просто небрежно махнул на него свободной рукой.

— И вы оставайтесь, дорогой Харджес. Хоть кто-то в этом доме должен сохранять способность мыслить здраво, пока его хозяин теряет рассудок.

— Осторожнее, Ламонт. Вы не у себя дома, — тихо сказал я. В моем голосе не было повышения тона, но воздух в комнате мгновенно стал тяжелее, насыщенный статическим электричеством сдерживаемой ярости.

Ламонт подошел к столу и швырнул папку на полированное дерево. Она ударилась о поверхность глухо, тяжело, как маленький, неумолимый приговор.

— Я должен спасти своего друга. Без возражений.

Я посмотрел на папку. Потом медленно перевел взгляд на Ламонта.

— От кого?

Он усмехнулся. Но улыбка вышла не веселой. Скорее усталой, изношенной, почти горькой.

— От него самого. От слепых иллюзий, которые он питает относительно некой особы!

Я присел и откинулся в глубоком кожаном кресле, скрестив руки на груди, чтобы скрыть предательскую дрожь в пальцах. Этот ажиотаж вокруг Ливии мне уже не нравился.

— Ты слишком драматичен, — заметил я. — Это раз. Второе. Я не позволял тебе врываться в мой дом. Это два. Третье. Я не давал разрешения тебе лезть в мои дела, Ламонт. При всем уважении.

— Ты слишком упрям, — парировал Ламонт, опираясь обеими руками о край стола и нависая надо мной. — И это, признаться, обычно мне в тебе нравилось. Но сейчас ты не упрям, Ильмаар. Ты слеп.

Харджес молчал у двери, но я видел боковым зрением, как его цепкий взгляд прикован к кожаной папке. С тревогой. С пониманием.

— Если ты приехал читать мне проповедь о том, как я должен справляться с горем…

— Я приехал не с проповедью!

Ламонт резко раскрыл папку. Щелчок серебряной застежки прозвучал как выстрел в тишине.

— Я приехал с фактами.

Факты.

Какое отвратительное, липкое слово. Сегодня оно звучало почти как физическая угроза, как занесенный клинок.

— Ливия Коллет, — произнес Ламонт, вытаскивая первый лист и кладя его передо мной. — Двадцать четыре года. Прачка из Нижнего Города. Родители умерли от лихорадки, когда ей было двенадцать. Жила одна. Работала на несколько домов в квартале Белых Труб.

Я не взял лист. Я даже не посмотрел на него.

— Я сам уже отдал распоряжение узнать о ней все, — сказал я, и мой голос прозвучал как скрежет камня о камень.

— Знаю, — Ламонт усмехнулся, и в этой усмешке было что-то хищное. — Именно поэтому я и поторопился. Я уверен, что информация подтвердится! Ты хоть сам съезди в этот квартал и поговори. Люди тебе другого не скажут! Поэтому я так спешил!

— И к чему эта спешка?

— Потому что пока твои люди будут ходить, спрашивать, сверять и тревожить уважаемых граждан своими расспросами, эта сумасшедшая успеет окончательно устроиться у тебя под боком. И, судя по всему, ей это уже удается! — заметил Ламонт.

Он перевернул следующий лист, и бумага зашуршала, как сухая листва осенью.

Я медленно поднял взгляд, чувствуя, как внутри начинает подниматься холодная, тошнотворная волна.

— Что ты хочешь сказать?

— То, что эта девушка не просто лжет, Ильмаар.

Ламонт посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде не было злорадства. Только пугающая, клиническая жалость.