Глава 4

ГЛАВА 4.

Полина

— Мамочка! — слышу тонкий голос Снежки, когда возвращаюсь к ней с небольшим перекусом.

Дочка сидит на пледе, который я ей расстелила в патио под тенью высокого экзотического дерева и перебирает деревянные кубики. На одном задерживается дольше, другой тут же откладывает в сторону, а третий и вовсе прикладывает к щеке. Она таким образом их «рассматривает».

— Я здесь, котёнок, — улыбаюсь и присаживаюсь рядом.

— Я слышала твои шаги.

Снежка тут же тянется свободной ладошкой ко мне, пробегается пальчиками по кисти, находит мои пальцы и улыбается своим каким-то мыслям. Целую свою малышку в волосы, которые сладко пахнут детским шампунем и аккуратно расставляю маленькие тарелки с нарезанными бананами, клубникой и сладкими крекерами в форме животных.

Легкий теплый ветер играет с верхушкой нашего дерева, отчего его крупные листья начинают мягко шелестеть.

— Шшш, — подхватывает Снежка и на секунду замирает, слушает. — Делево говолит, — тоном знатока отмечает и снова возвращается к кубикам.

Со звуком «р» у нас пока не получается, но я не тороплю и не наседаю на дочку. Всему свое время. Она у меня умница и для своих трех лет и без того хорошо развита. Порой Снежка может выдать такие умозаключения, которые не каждому взрослому могут прийти в голову.

— И что оно говорит сегодня, м? — я убираю с маленького лобика за ухо крошечный темный локон.

— Шшш. Мамочка, оно говолит шшш.

— Точно. Я принесла нам перекусить. Как думаешь, что именно?

Снежка откладывает кубик, перебирает пальцами другие и раскладывает их в одну линию. Как только убеждается, что они лежат как ей нужно, пересаживается лицом ко мне.

— Клубничка! Она та-а-ак гломко пахнет!

— Да, клубничка. Но только не громко пахнет, а вкусно или сладко.

— Хочу клубничку!

Я передаю дочке маленькую тарелочку с клубникой. Ее нарочно не нарезала, только хорошо помыла. Оставила даже зеленые хвостики, чтобы дочь могла руками «рассмотреть» ягоду как следует.

Снежка легонько порхает пальчиками по клубнике и выбирает одну из самых крупных. Она не тянет ее сразу в рот, как это часто любят делать другие дети. Она аккуратно трогает ее, иногда прикладывает к щеке и нюхает. По-своему узнает и запоминает какие-то новые для себя детали уже знакомого ей предмета, а затем откусывает больше половины.

— Что это? — спрашивает и чуть хмурится, когда нащупывает хвостик.

— Листочки и маленький стебелек, на котором держится клубника, пока созревает.

— Зачем она делжится?

— Чтобы стать сладкой и вкусной.

— А если не получится?

— Она не попадет к тебе в тарелку.

— И не будет никогда сладкой?

— Нет, котёнок, уже не будет.

Снежка возвращает надкусанную клубничину назад в тарелочку.

— Не хочешь больше? Не понравилось?

— Отдай ее длугим клубничкам. Пусть она им поможет стать сладкими.

У меня от ее слов и этой детской чистой логики сжимается сердце, а на глаза непроизвольно наворачиваются слёзы. Я так сильно люблю Снежку, что иногда прям дыхания не хватает. Она старается заботиться обо всех вокруг, даже о ягодах. Господи, ей всего лишь три года, а в ней уже сосредоточено столько любви, нежности и сострадания!

Ее появление в моей жизни стало для меня настоящим сюрпризом. Несколько месяцев я вообще даже понятия не имела, что беременна. У меня были проблемы с циклом и временами по утрам мучила тошнота, но я всё это списывала на стресс. А его в моей жизни в тот период было запредельно много.

Я едва унесла ноги от людей, которые хотели меня, как минимум, покалечить. Оказалась в чужой стране и с чужим мужчиной. Для меня, как для человека, который никогда не бывал заграницей это оказалось тем еще испытанием. Даже сейчас я не до конца уверена, что каждый мой прилив тошноты был связан только с беременностью, а не с нервным перенапряжением. Кроме всего этого, Савелий почти сразу по прилету в Кёльн передал меня в руки репетиторов, стилистов и врачей, чтобы не терять ни минуты. Я в кратчайшие сроки должна была со всех сторон стать идеальной будущей любовницей господина Савелия Кудашевского. До этого момента он ко мне даже просто прикасаться брезговал. Что в общем-то было не так уж и плохо.

А когда стало известно, что я беременна у меня случилась истерика. Меня напугал не сам факт, что я вот-вот стану матерью. Я до смерти испугалась, что стану плохой матерью или… не стану ею вовсе, потому что и дураку понятно — Савелию чужие дети явно не нужны. Тем более от любовницы, которая еще ни разу не оказалась в его постели.

Он быстро обо всём узнал. Я до сих пор помню свой животный страх, когда меня везли к нему в кабинет кёльнского офиса. Я боялась, что он вынудит избавиться от ребенка. Я бы ни за что на это не пошла и морально готовилась к тому, что мне всё же придется бежать. Но Савелий пошел на уступку. С одним условием: на протяжении всей беременности я продолжаю учиться. Много, долго и усердно. По истечению беременности я должна стать абсолютно идеальной для него любовницей, с которой спокойно можно выходить в свет и не краснеть. В противном случае он просто отберет ребенка.

И я ею стала. Сутками сидя в его загородной резиденции, я днем изучала языки, музыку, а ночами читала обо всём, что нужно знать молодой маме. Кроме этого, в моей жизни появились спорт и строгая диета, чтобы после родов не пришлось тратить дополнительное время для восстановления формы и сброса лишних килограмм. Савелий не любит женщин с пышными формами. Один плюс такой сумасшедшей загруженности заключался в том, что у меня не оставалось времени думать о Зиме. Думать о том, что я ношу и его ребенка. Думать о том, что он выбрал не меня. И у меня это отлично получалось ровно до того момента, пока он снова не появился. В этом самом патио несколько дней назад.

Чёрт! Еще и в компании Ланы, которая не отлипала от него ни на секунду.

Тихо выдыхаю и принимаюсь слишком сильно массировать прикрытые веки. Как я только всё это выдержала, ума приложить не могу.

— Мамочка, — шепчет Снежка и подползает ко мне, а затем и вовсе усаживается на колени.

Ее теплые пальчики, которые всё еще пахнут клубникой, нежно касаются моей щеки, ведут к губам.

— Ты глустишь? Не глусти, мамочка.

— Я не грущу, котёнок. С чего ты это взяла?

— Ты делаешь вот так, — она вздыхает, пытаясь меня скопировать. — Значит глустишь. Не глусти.

Ветер снова начинает заигрывать с листвой над нашими головами.

— Шшш. Делево опять говолит.

— И что оно на этот раз говорит, м? Шшш?

— Нет, мамочка. Оно говолит, что защитит тебя.

Я сдаюсь и чувствую, как у меня по щекам скатываются слезы. Обнимаю Снежку, пока она их не почувствовала и глубоко вдыхаю ее неповторимый сладкий детский аромат.

Зима, у нас получилась такая замечательная дочь, но ты об этом вряд ли узнаешь. Ты не заслуживаешь об этом знать.

После отдыха на свежем воздухе мы с дочерью потихоньку собираем вещи и возвращаемся в дом. Горничная предупреждает, что обед будет готов с минуты на минуту. Благодарю ее кивком и ухожу со Снежкой на второй этаж. Там расположена моя спальня и ее детская.

— Я сама! Я сама! — возбужденно предупреждает дочка и принимается самостоятельно подниматься по лестнице, иногда касаясь стены.

Я осторожно иду позади и слежу, чтобы она не споткнулась и не упала. На второй этаж мы добираемся без приключений. Этот дом для Снежки как новая еще не до конца изученная планета. Она всё вокруг старается потрогать, понюхать, послушать. Чертит у себя в голове свои личные карты и следует им, запоминает. Ей интересно, а я не мешаю, только присматриваю и страхую.

Толкаю дверь в детскую. Дочь подходит к своей кровати, ведет ладонью по покрывалу и когда натыкается на игрушку, мирно сидящую между подушек, хитро улыбается.

— Твой охранник на месте, да?

— Да!

Снежка стаскивает любимую игрушку и обнимает ее двумя руками, будто их разлука длилась несколько лет. Она слишком ее любит, бережет и не берет просто так с собой на улицу. Когда-то это была моя игрушка. Мне ее подарил Зима. Я до сих пор живо помню тот вечер, когда он заявился в клуб весь избитый и с подарком. Игрушка оказалась на редкость жуткой, особенно ее зубастая улыбка, но потом я к ней незаметно прониклась особенной любовью. Причем такой, что во время побега в Кёльн не смогла ее оставить здесь, забрала с собой. И так уж получилось, что теперь эта игрушка перекочевала к Снежке.

Дочь не знает, как эта игрушка выглядит и уж точно понятия не имеет, откуда она вообще взялась. Это просто ее любимый Пушистик.

Ты меня бросил, Зима, а я тебя так до конца, кажется, и не отпустила. Идиотка.

Он снова встает у меня перед глазами, будто каким-то магическим образом телепортировался в детскую. Я запрещала себе все предыдущие дни даже думать о нем. Савелий всегда был рядом, и я всерьез опасалась, что он прочет каждую мою мысль, увидит, кто там застрял и разозлится. Сейчас он в офисе и мне ничто не мешает еще раз пережить тот долбанный вечер.

Пока складываю плед, снова вижу взгляд Зимы. Слышу его голос. Чувствую его прикосновения.

Моя кожа вмиг становится гусиной. Я судорожно тру ее, будто хочу стереть след своей реакции на этого человека.

Не имеет значения. Зима больше не имеет для меня никакого значения. И плевать, что его долбанная игрушка всё еще со мной. Плевать, что как только я родила и узнала пол ребенка, сразу же решила, как назову. Снежана. Снежка. Снежок. В тот момент, когда я едва оставалась в сознании, потому что роды оказались нелегкими и долгими, мне подумалось, что это имя идеально подойдет моей малышке. У папы фамилия Зима, а она будет Снежкой. Моей маленькой Снежинкой.

— Давай помоем ручки и пойдем обедать.

— Обедать кашу?

— У нас вкусно готовят кашу, котёнок.

— Снежка не будет кашу, — для убедительности дочка топает ножкой.

Перед обедом и сном у нас частенько случаются маленькие акты протестов, которые иногда могут перетечь в слезы. Раньше меня всё это дико пугало, сейчас уже меньше. Я учусь быть матерью. Это нелегко. Очень нелегко, особенно, когда и ребенок особенный.

О том, что у Снежки проблемы со зрением стало понятно в первые месяцы ее жизни. Савелию стоит отдать должное, он не поскупился в финансовом плане и оплатил множество осмотров, анализов и специалистов для моей дочери. Как итог, шанс начать видеть у нее есть, но не ранее шестилетнего возраста. Тогда уже можно будет провести операцию. Вернется ли к ней зрение на сто процентов неизвестно, но то, что она сможет видеть — факт.

Очень часто, когда я укладываю вечером Снежку спать, буквально топлю себя в чувстве вины. Уверена, что всё это из-за меня. Я не сразу поняла, что беременна, много нервничала, много плакала, плохо спала, училась-училась-училась и понятия не имела, что будет со мной… с нами дальше. Всё это явно отразилось на моей малышке, хотя специалисты уверяют, что это не так.

— А кто будет? Пушистик?

— Да!

— Хорошо. Тогда Пушистик получит десерт, сказку перед сном и поцелуй в лобик.

Вижу, как Снежка чуть хмурит свои бровки. Совсем как ее отец. Мы не виделись три года, а я всё еще слишком четко помню все нюансы мимики Виктора. Глупо это и просто бессмысленно.

— Я уже тоже хочу кашу, мамочка.

— А как же Пушистик?

— Дам ему ложечку.

На этот раз нам удается обойтись без слез.

Стол для дочери я всегда сервирую лично. Расставляю посуду по своим местам, чтобы Снежке не приходилось ничего искать. Помогаю ей сесть и малышка сразу же начинает ощупывать стол, ложку, край тарелки. Я ей подсказываю и помогаю усадить рядом Пушистика. Без него кашу мы есть точно не будем.

— Симона не спуститься обедать? — спрашиваю у горничной прежде, чем она скроется в недрах дома.

— Нет. Она уехала в город.

Киваю. Неудивительно, что Симоне не сидится дома. Она давно не видела своих друзей. И, кажется, парня, в которого влюблена еще с первого класса. Савелий буквально выдернул ее из привычного окружения и тоже забрал с собой в Кёльн. Назло своей бывшей жене или по какой-то другой причине? Не знаю и знать на самом деле не хочу. Симона иногда делится со мной своими различными переживаниями. Я стараюсь поддержать. Только и всего.

Она мне нравится. Я ей, кажется, тоже, несмотря на мое место в жизни ее отца. Но горький опыт меня многому научил, поэтому я никому уже не верю, но относиться хорошо к человеку, который ничего плохого мне не сделал — могу.

— Мама, каша бежит!

Голос Снежки возвращает меня в реальность.

— Котенок, она не бежит, а просто упала с ложки обратно в тарелку.

Дочка с усердием пытается ее «поймать». Как всегда, часть каши оказывается за пределами тарелки, но я вижу, как Снежка пытается быть аккуратной. У нее это просто пока не очень хорошо получается. А чтобы ее кто-то кормил — не хочет. Категорически. Всё сама пытается делать.

После неравной борьбы с кашей, в которой Снежка выходит победительницей и десерта, как заслуженного вознаграждения, мы уходим на обеденный сон.

Я устраиваюсь с дочерью на ее кровати и читаю любимую сказку про драконов. Снежка любит водить пальцами по плотным картонным страницам текста с выпуклыми иллюстрациями и слушать. Сегодня она засыпает на редкость быстро.

Аккуратно откладываю книгу и не рискую сразу встать, чтобы не разбудить. Поправляю волосы дочери, кладу ей под бок любимого Пушистика и… просто смотрю.

Еще неделю назад всё казалось намного проще. Теперь же из-за появления Зимы я снова начинаю нервничать и бояться. Бояться, что моя роль любовницы, которую я отшлифовала до идеала, может где-то показаться неубедительной. Если Савелий заметит, то… Даже думать не хочу о том, что будет. Но Виктор упрямый. Я не верю, что он так просто от меня отстанет. Ему нужен разговор. А мне — нет.

Снежка — превыше всего. И раз уж Савелий единственный, кто может помочь моей малышке стать здоровой, я буду держаться за него. Буду делать всё, чтобы он даже не подумал заменить меня другой. Я знаю, что у него много любовниц, но сейчас он сосредоточен на мне. Я для этого делаю много, очень много всего, чего раньше никогда бы делать не согласилась.

Поэтому я не буду думать о Зиме. Не буду его ревновать к Лане. Не буду вспоминать прошлое. Когда-то он вычеркнул меня из своей жизни. Я в ответ сделала то же самое и ничего менять не планирую.

Осторожно встаю с кровати и выхожу из детской. Причем вовремя. Мой смарт начинает пиликать. Я забыла поставить его на беззвучный.

Савелий.

Поднимаю трубку.

— Готовься. Сегодня вечером приеду.

Ему не нужен мой ответ. Просто ставит перед фактом. На секунду прикрываю глаза и тихо выдыхаю.

К такому сложно подготовиться, но я всё равно идеально отыграю свою роль.

Снова.

***

— Блядь, — выдыхает сквозь крепко стиснутые зубы Савелий и откатывается на свою часть кровати.

Первое, что мне хочется сделать — встать и убежать в ванную. Но я, как и во все прошлые разы, перебарываю себя и стараюсь выглядеть расслабленной. Это по-прежнему сложно, но внешне кажется проще простого.

Мне бы давно уже стоило привыкнуть. И, наверное, в какой-то степени я действительно привыкла, иначе не смогла бы сжиться со своей ролью в жизни Кудашевского. Но менее противней или больней всё равно не стало.

Савелий. Он… м-м-м… Он любит жестить в постели. И жестить не значит просто отвесить пару звонких шлепков по заднице и чуть-чуть придушить. Этот человек по-настоящему любит причинять боль. Спокойный и сдержанный в повседневности и жестокий бесконтрольный за закрытыми дверями своей спальни. Всё мое тело давно «украшают» последствия его больной натуры. Я их стараюсь тщательно маскировать косметикой и закрытой одеждой, когда мы выходим в люди. Иногда бывает легче справиться с Савелием. Иногда очень сложно. Сложно, обычно, бывает, если у него что-то не ладится на работе, и он теряет контроль над ситуацией. Надо мной его контроль работает на сто процентов. И ему это нравится.

Я стараюсь лавировать между разными вспышками его настроения. Стараюсь выуживать из всего пользу для себя. Он знает, что я его боюсь и это тоже ему нравится. Нравится иметь власть надо мной. Нравится играть со мной как с куклой. Порой я хочу ему врезать и выплюнуть всю копившуюся годами желчь. Но, конечно же, не делаю этого.

Я сама пришла к нему за помощью. Сама шагнула в этот капкан. У нас супер-прозрачные отношения: я даю, он оплачивает. Наверное, это не самый худший вариант из возможных. У моего ребенка есть всё, что я в одиночку никогда не смогла бы обеспечить. За мной не тянется бесконечный долг ночного клуба, новый владелец которого непременно давно уже убил бы меня. По-моему, я в плюсе даже больше, чем могла себе представить.

Переждав еще несколько минут, я тянусь дрожащими пальцами к шее и стягиваю с нее кожаный ремень. Кудашевский жестит без пафоса: нет у него никаких приблуд для БДСМ-а, а-ля мамочкин доминант. Кожаный ремень вместо удавки, удар кулаком вместо плети.

Потихоньку сажусь. В висках тяжело стучит кровь. Мне всё еще кажется, что не хватает воздуха. Несколько минут назад я была в шаге, чтобы потерять сознание. Но обошлось. К счастью. Встаю с кровати и ищу взглядом свой шелковый халат.

— Иди так, — слышу позади ленивый приказ.

Слушаюсь. Ухожу в ванную, ощущая голыми лопатками прожигающий тяжелый взгляд.

Яркий свет в комнате заставляет меня на несколько секунд прикрыть глаза. Когда открываю, вижу в зеркале не себя. Нет. Той прошлой наивной и всем пытающейся помочь Полины Бессоновой уже давно нет. На ее место пришла какая-то совсем другая женщина. У нее та же фамилия, имя и даже внешность, но она какая-то чужая. Хотя я должна была уже сродниться с ней за эти три года.

Подхожу ближе к зеркалу и упираю руки в края раковины. Смотрю на свою шею. След от ремня уже алеет ярко-красной полоской. Со временем он посинеет и придется носить что-то с высоким воротником. В теплый сезон это отдельная задача со звездочкой. Савелий терпеть не может, если я себе вдруг натру мозоль, потому что это портит идеальную картинку в его больной голове. А вот портить ее собственноручно ему нравится. В этом нет никакой здоровой логики, но я ее принимаю.

Регулирую температуру воды в душевой и тут же ныряю внутрь. Мне нужно хотя бы пара минут за стеклянной перегородкой, чтобы прийти в себя и вернуться в спальню. У нас давно не было секса из-за возвращения домой и работы Савелия, поэтому я даже не надеюсь на то, что отделаюсь только одним раундом.

Всё нормально, Поль, ну. Обычная программа. Ничего нового.

Я утешаю себя и почему-то мой внутренний голос обретает нотки голоса Зимы.

Нет-нет. Ты мне здесь не нужен! Уходи!

Я зажмуриваюсь и подставляю свое лицо горячим струями воды. Их шум потихоньку глушит все мои мысли. Отлично. В такие моменты лучшее, что можно сделать — это просто ни о чем не думать.

Выхожу из душа и закутываюсь в пушистое мягкое полотенце. Наношу на руки крем, чтобы сбить с кожи запах Савелия. Пусть и ненадолго, но мне это нужно. Перед возвращением в спальню оставляю полотенце в ванной.

Выхожу и почти сразу же оказываюсь под прицелом цепкого взгляда. Кудашевский полулежит в кровати, прислонившись лопатками к высокой спинке. В руках светится смартфон. Он почти всегда занят работой и спит в сутки максимум часов пять. Не человек, а долбанный робот.

— Подойди ближе.

Я снова безропотно подчиняюсь. Ему нравится. Савелий скуп на эмоции, но я научилась считывать их блеклые оттенки. Он действительно кайфует от того, что я веду себя как самая послушная на свете кукла. Похоже, мое послушание танцует на каком-то его внутреннем триггере и он, если не зависим от него, то уж точно дорожит им.

Савелий откладывает телефон на прикроватную тумбочку, садится и внимательно осматривает меня, ощупывает. Кукла должна функционировать без сбоев. Синяки и укусы не в счет.

— На выходных едем на яхту.

Я хватаюсь за эту новость как за соломинку, чтобы не обращать внимания на то, как твердые подушечки чертят прозрачные линии на моих ребрах и давят на особенно болезненные синяки.

— Продолжим праздновать твой день рождения?

— Отдохнем и проверю Ланкиного нового ухажера.

Мне стоит немалых усилий, чтобы не дать волю своему напряжению и испугу.

Ухажер? Это он про Виктора? Господи.

— А что с ним не так?

Савелий поднимает на меня взгляд, и я уже жалею, что спросила. Хотя моя интонация прежняя, в ней нет ни одной ноты моей личной заинтересованности.

— Лана не разбирается в мужчинах и привыкла выбирать ублюдков-лодырей. Этот вряд ли станет исключением. Но я дам ей последний шанс.

— Если не оправдает надежд, ты сам ей выберешь мужа?

— Мне нравится твоя понятливость.

Я позволяю себе мягкую улыбку, как будто только и живу ради того, чтобы получать от него похвалу. А у самой внутри всё начинает дребезжать: как он собрался проверять Зиму? А если он проверку не пройдет, что будет тогда?

— Мы надолго поедем?

— В понедельник вернемся. Ложись на спину.

Пока я укладываюсь на кровать, стараюсь успокоиться. Меня не пугает очередная близость с Кудашевским и еще один синяк, который я обязательно заработаю. Меня пугает совсем другое.

Целых два дня я буду на одной закрытой территории с Виктором!