Глава 24. Евгения

— Он жив?

Я обвела взглядом напряжённые, неподвижные лица.

И только, когда адвокат сдержано кивнул, присела на краешек стула.

Мысленно я, конечно, рухнула, колени подкосились, сердце зашлось и вдох облегчения застрял в горле. Но внешне осталась бесстрастной.

После того, как он сказал: «Живи дальше и не плачь обо мне» я словно окаменела.

Но ничего никому не сказала.

Я не могла сказать этого вслух, не могла, потому что, если я скажу — это станет правдой, настоящим, сбывшимся, а я не хотела, чтобы это сбылось.

Потому что пока он жив, пока я жива, ещё ничего не закончилось.

И, клянусь, когда всё закончится, я перекрашу стены этой чёртовой библиотеки в ненавистный мне розовый цвет и сделаю из неё кукольный дом. Ну, почему все худшие новости мне сообщают здесь?

Прошлый раз, когда вернулась из тюрьмы, я сказала только два слова: вытащите его!

Нет, я рявкнула:

— Вытащите его!

И на все расспросы добавила ещё громче:

— Вытащите его, твою мать! Во что бы то ни стало! И ни о чём меня не спрашивайте!

Я и сама решила: сделаю что угодно. Подвешу Барановского за яйца. Придушу собственного отца, если его место понадобится Сергею. И собственноручно выпущу Шувалову кишки, если он не отстанет от Моцарта. Я была зла настолько, что послала в жопу куратора, когда тот позвонил узнать почему меня не было в универе.

«В жопу универ! — швырнула я на кровать телефон. — Сейчас у меня есть дела поважнее».

— Что случилось? — бросил Иван на пол тяжёлую спортивную сумку, с которой зашёл вслед за мной.

— В тюрьме был бунт. Патефон сбежал. Сергея избили. Он в изоляторе медсанчасти, — ответил адвокат.

— Не хочу даже спрашивать кто устроил бунт, — выдохнул Иван. — Как он?

— Терпимо. В сознании, но пока на лекарствах. Сломан нос. Два ребра. Повреждено лёгкое. Ну и, возможно, другие органы. Спустя сутки станет ясно: состояние или стабилизируется, или ухудшится.

— А почему в изоляторе? — сел на стол Антон, и только играющие на скулах желваки выдавали, что он чувствует.

— Потому что начальник СИЗО рвёт и мечет. У них вроде как был уговор на маленький управляемый бунт, который устроит Моцарт, а «хозяина» тюрьмы за это повысят. А теперь за побег подследственного его легко могут и уволить, и звёздочки с погон поснимать, — качнул адвокат с пяток на носки. — Теперь свидания с Сергеем Анатольевичем строго запрещены даже мне. Ни визитов, ни передачек, ни писем. Но… есть и плюс, — посмотрел он на каждого в комнате по очереди, кроме Сашки, что зашла вслед за Иваном тихо как мышка и встала у него за спиной. — Суд будет отложен по состоянию здоровья фигуранта. Так что, дай бог, у нас есть лишняя неделя.

Нет, вздох облегчения не прозвучал. Как не прозвучало и «если он поправится». Но мы приняли это к сведению.

— Спасибо! — встала я и посмотрела на адвоката, словно ждущего чего-то ещё.  — Думаю, вам есть чем заняться? Потому что нам есть, — смерила я его взглядом и развернувшись спиной, пошла к Руслану за его неизменными мониторами.

— Да, конечно, — откланялся адвокат. Когда я обернулась, он уже вышел.

— А это у вас что? — показал Антон на объёмную сумку.

— Это у нас сто миллионов, — выдохнул Иван.

— Вы их забрали? — удивился Бринн.

— Мы?!

Иван ничего не сказал, размахивая руками у меня за спиной, но я видела эту живописную пантомиму в отражении выключенного монитора. Как он показал на меня, потом взялся за горло двумя руками и выпучив глаза одними губами произнёс: зверюга!

— Ну, может, я немного и перегнула палку, когда сказала, чтобы Барановский засунул свои сомнительные услуги в задницу, и уже заранее её разрабатывал, потому что, когда вернётся, Моцарт вывернет его наизнанку через жопу, — развернулась я, и, сложив руки на груди, оперлась спиной на стол. — Но зато очень действенно. Хотя бы деньги мы вернули.

— Не соглашусь, — усмехнулась Сашка, прямо в пальто заваливаясь на диван. — Про свидетельство о браке, которым он может подтереться, а потом прилепить на свою вспотевшую рожу, было очень даже к месту. Моцарт дал добро — юристы только что вручили мне свидетельство о разводе, — помахала она гербовой бумагой.

— Поздравляю, — мрачно развернулась я к Руслану, стараясь не думать о том почему Моцарт дал ей добро на развод. Он словно приводил в порядок дела: всех отпустил, простил, простился... — У тебя есть новости?

— Да, — подвинул он лист, не скрывая улыбку. — Я разгадал код. Как ты и говорила, он оказался проще простого. Просто надо было понять, как им пользоваться.

— И как же? — рванул к нам Бринн.

Написанные на листе символы говорили сами за себя:

0 1 2 3 4 5 6 7 8 9

С Е Р Ё Г А 0 1 2

3 4 5 6 7 8 9

 — То есть все цифры надо было всего лишь сдвинуть? — тыкал он в лист пальцем, толкая меня плечом. — На шесть?

— Да, — кивнул Руслан. — Тогда, где был «0» станет «3».

— Где «5» — «8», — провела я ногтем линию вниз.

— И номера будут выглядеть вот так, — подал нам Руслан ещё одну бумажку.

— И Ван Эйк?.. — подал голос Бринн.

— Очень нам помог, полностью подтвердив соответствие правильного номера.

— Аллилуйя! — воскликнул он. — Дело за малым.

— Да, забрать остальное, — кивнул Иван.

— Получить подтверждение президента, — посмотрела я на него в упор и снова повернулась к Руслану. — Есть предложения, что мы будем делать потом?

— Возможно, когда Моцарт выйдет, а его обязаны будут выпустить, — замялся Руслан. — Ну, когда он получит должность сенатора, — и совсем сник под моим злым взглядом, произнёс очень тихо: — Возможно, тогда он скажет, что делать.

— Да, блядь! — взмахнула я руками. — Ему там под капельницами в лазарете больше делать нечего только целыми днями думать, что он тебе скажет, когда выйдет. Нет, Руслан! — нагнулась я через стол. — Моцарт нам ничем не поможет! Мы должны придумать сами как сохранить его сенаторскую неприкосновенность. И чем быстрее, тем лучше. У тебя есть идеи?

— Моцарт в юбке, — мягко привлёк меня к себе за руку Бринн, — иди поешь, а? Ты прямо сам не свой, когда голоден. И дай уже Руслану передохнуть, он скоро заикаться начнёт.

— Да, пойдёмте. Умираю от голода, — встала Сашка. — И, кстати, Рус, если хочешь, я могу тебя подстричь, а то ты скоро не на геолога, а на деда Мазая будешь похож.

Она всех заставила улыбнуться. Всех, кроме меня.

— Предательница, — прошипела я сквозь зубы, проходя мимо.

Конечно, она может улыбаться. Она свободна, она влюблена. Она оттаскала Карину за волосы, и влепила Диане пощёчину, когда Иван притащил её снова в Каринкину квартиру и застал их там врасплох — девки собирали его вещи.

Диана привезла вещи брата из дома, чтобы развесить в Каринкином свинарнике и создать видимость его присутствия. А Каринка согласилась — она хотела Ивана вернуть.

И, наверно, было жестоко в тот же день сообщать Диане правду о её рождении, но она получила по заслугам. Поплакала, конечно, но в целом восприняла довольно спокойно. Даже приехала вчера попросить прощения, и вместе со мной до самого вечера рассматривала фотографии её юной мамы, что хранил на своём ноутбуке Моцарт.

— Ты и правда на неё похожа, — потрепала я её по голове, словно между нами не год разницы, а уже десятки лет, и великодушно простила. Людям, что умеют признавать свои ошибки, бабушка учила меня давать второй шанс.

А ещё бабушка учила меня быть сильной.

— Я сильная, Серёж. Правда сильная, — упала я на кровать сейчас, в одиночестве давясь слезами в его ношеную футболку. — Даже если ты сдашься, я — нет. Не сдамся, пока ты жив. И не проси другого. Не сдамся. Не сломаюсь. Не отступлю. Ты только держись, там, хорошо? Потому что я могу всё что угодно, пока ты жив. Только пока ты жив.

Я не долго просидела в своей комнате.

Некогда было себя жалеть. Некогда ныть. Некогда рассиживаться.

Я поплачу потом, на его груди, когда всё закончится. А пока у меня было столько дел.

Мы поехали к маме.

— Мам, а у тебя остались ключи от бабушкиной квартиры? — спросила я, передав ей листок с правильными номерами.

— Нет, детка, — сдвинув очки на кончик носа, изучала она цифры, словно что-то прикидывая в уме, но отвлеклась. — Я все отдала Шувалову. Да он наверняка и замки уже давно поменял. А что ты хотела?

— Ничего. Просто соскучилась. Подумала: если там всё осталось как прежде, то я хотела бы посидеть в бабушкином кресле как в детстве. Подержать в руках рюмку, из которой она пила абсент. Перемерить её шляпки. Как думаешь, граф будет возражать, если я покопаюсь в её побитых молью тряпках?

— Давай я спрошу. Возможно, он пойдёт навстречу, — она понизила голос, чтобы, видимо, Антон с Иваном, что приехали вместе со мной, не услышали. Но те бы вряд ли что-то услышали, набивая щёки маминой фирменной красной рыбой под маринадом, так, что за ушами трещало. А ведь только что поели дома! — Кажется, он, как и многие, считает Моцарт вынудил тебя на этот брак, а потому ты жертва обстоятельств. А ещё, — она понизила голос до еле слышного шёпота, — слишком молода, глупа и наивна, чтобы лезть в мужские дела. И шляпки — отличный повод поискать то, что ты хочешь найти, — подмигнула она.

Я крепко её обняла.

— Спасибо, мам! — а потом ткнула в лист, — начни, пожалуйста, свои поиски с «Другого». Всё остальные — картины: Мане, Рембрандт, Дега, — скривилась я, давая понять, что это скучно. — Но «Другое» — совсем другое. Мне, кажется, именно его и разыскивает граф.

— Не факт, — неожиданно подал голос Бринн, — пока вы ездили вызволять деньги, мы узнали о Шувалове ещё кое-что.

— Да не томи уже, — не выдержала я, пока он чудовищно медленно вытирал рот, вставал, клал у пустой тарелки скомканную накрахмаленную салфетку.

— Он практически банкрот и в долгах по уши, — наконец выполз Бринн из-за стола. — Что бы там ни было под загадочным седьмым номером, картины ему тоже очень нужны. И те миллионы долларов, которые за них можно выручить. И нужны срочно. Пока ему дают ссуды и предоставляют льготы по его кредитам лишь потому, что он пользуется влиянием, особенно в Европе, где ещё помнят и чтят величие его семьи и её заслуги перед монархией. В старушке Европе ещё сильна преемственность и почитаются дворянские гербы, родственные связи и его близость с Романовыми. Но одна вилла на озере Комо уже задолжала итальянскому бюджету под миллион евро. И это только согласно официальных источников. Часовой завод тоже существует только благодаря тому, что они стали частью крупного швейцарского концерна, и не приносит прибыли. А началось всё с того, что гильдия шафрана, одна из двенадцати богатейших гильдий Швейцарии, куда Шуваловы испокон веков вкладывали деньги, обанкротилась.

— Даже не знаю достойно ли будет возрадоваться, — усмехнулась я. — Потому что от меня граф Шувалов не получит ни копейки. Мы продадим эти картины, если получим. Ты сказала нам нужен хороший агент? Анонимный аукцион?..

— Подожди, — перебила меня мама, прислушиваясь.

Я тоже это услышала: из кабинета отца неслись вопли и отборнейший мат.

— Нет! Нет, этого просто не может быть! Это какая-то ошибка! — орал мой отец в телефон, уже выскочив из кабинета и беспорядочно мечась по коридору, словно забыл дорогу.

Видимо, на том конце повесили трубку, потому что он выдохнул и тут же начал снова набирать чей-то номер.

— Да, снова я. Соедините меня с главой Совета Федерации. Срочно! — рявкнул он. А потом вдруг побледнел, качнулся, и голос его сделался таким же бесцветным, как и его лицо. — Вы уверены?.. Назначил президент?.. Сам?.. — выдохнул он, словно испуская последний вздох.

Безвольно уронил руку с телефоном. И поднял на маму потухший взгляд.

— Лена, меня… отстранили от должности… Разжаловали… Лишили… сенаторского мандата.

— Как?! — всплеснула мама руками и, обомлев, посмотрела на меня.

Но ничего, кроме злорадной улыбки её не ждало на моём лице.

Да! Мы сделали это!

Твой сенаторский мандат, мой родной!

Слёзы радости блестели у меня на глазах, когда на меня посмотрел отец.

— Твой муж… — затряслись его губы.

— Да! — услышала я, как выкрикнул Бринн, вторя мне. Как ударил кулаком в плечо Ивана. — Да! Мы сделали это! — И подпрыгнул. — Йух-ху! Сделали!

— Ах ты! — оскалился отец на меня.

— Я?! Нет, пап, — покачала я головой. — Он мог бы выбрать любого из двухсот сенаторов. Но, видимо, бог всё же есть, раз президент выбрал именно тебя.

— Да причём здесь бог! — заорал отец, а потом засуетился. — Ну, ничего, я этого так не оставлю… Я добьюсь…

— Чего? Что следом за тобой снимут с должности Барановского, который за взятку тебя и засунул в Совет Федерации? — я усмехнулась. — Да будет так! И поделом вам обоим, — я отвернулась и потянула маму за руку. — Кстати, мам, Сашка развелась.

Она ещё секунду смотрела как мечется отец, решая, должна ли она его как-то поддержать, но, видимо, решила, что это подождёт. Дочь была ей важнее.

— Как развелась? — опешила она.

— Совсем. К сожалению, ребёнка она потеряла, так что ты сильно на неё не дави. Но раз уж мне выпала честь сообщать тебе последние новости, расскажу до конца. Она теперь с ним, — показала я на, кажется, резко вспотевшего Ивана.

— Ванечка, так вы с Сашей…

— Не волнуйся, мамочка, — наклонилась я, — она в надёжных мужских руках. Наверное, первый раз за всю свою жизнь.