Глава 26

Багратов

Серафима разглядывает сад, но как-то безразлично, без азарта и любопытства. Я хотел ее порадовать, но вышло все с точностью до наоборот! Передвигаю губы по ее шее, балдея от запаха — сладкого и обожаемого — не надышаться.

— Прости дурака, — выдаю признание. — Мышонок, чем тебя порадовать? Скажи, я все сделаю.

Мне всегда было тяжело извиняться, а я перед ней уже не раз извинился. Только на колени встать осталось. Может, сработает? Мысль не успела превратиться в действие, Серафима говорит задумчиво:

— А ты знаешь, что мышки долго не живут? Вернее, мышата. Тем более, какой-то глупой мышонок…

— Опять книжек начиталась? Там все врут, путают.

— Нет, думаю, там все правда. Тем более, книга была серьезная, по биологии. Не романчик какой-то сопливый, не бурда сентиментальная. Голые факты, Тимур.

— Ну что ты такое говоришь? Глупости. Я же люблю тебя! — выдаю признание. — Больше жизни люблю. Больше всех… Дьявол, я всем рисковать готов. Ради тебя! Люблю.

Пьянею от признаний. От собственных слов. Коротнуло меня на этой девочке, ничего больше не надо. Только ее жажду. Признаю поражение.

— У меня в детстве был хомячок. Хрумка… Такой маленький, персикового цвета. Милашка! — улыбается Серафима. — Я его всюду с собой таскала. В кармане. Папа… Не тот, что Баженов, а тот, что меня воспитывал, сказал, что нельзя хомячка с собой таскать, он может повредиться. Как-то я столкнулась в коридоре с кем-то из прислуги. Хомячок был у меня в кармане. Я только шишку набила при падении, а хомячку не повезло. В тот же день мама достала небольшую коробку, я обклеила ее цветами, вырезанными из открыток. Потом мы пошли в сад, нашли самый дальний угол, вырыли могилку и закопали коробку с хомячком. Я до сих пор могу с закрытыми глазами по памяти найти это место в саду Баженова.

— Хомячка хочешь? Да хоть целый выводок. Или котейку? Кого тебе подарить? — обнимаю осторожно. — Может быть, ты какого-нибудь особенного питомца хочешь?

— Подари мне коробочку.

— Какую коробочку, Серафима?

— Обыкновенную коробочку, Тимур. Пора взять коробочку и закопать сдохшего мышонка в дальнем углу сада.

И больше ни слова.

Мы молчим. Смотрим через окно на сад, подсвеченный уличными фонариками. В саду цветы, но я знаю, что они — отравленные.

Я сам это сделал.

— Я устала и хочу спать. Завтра обсудим развод, — говорит едва слышно.

— Я его тебе не дам.

— Тогда я с собой что-нибудь сделаю.

— Не смей даже думать о таком! — встряхиваю за плечи, злясь. — Я виноват, признаю. Дай мне время доказать, что я не шутил, говоря о любви к тебе!

— А ты говорил? Прости, всерьез не восприняла. Ножик мне дай, — смеется. — Помнишь свою клятву?

— И я ее не нарушил! Тебе верен остался. Ни с одной бабой не путался! Ни с одной, как тебя повстречал!

Финиш! Даже в самом слабом признался, что другую даже на причинном месте вертеть не хотелось. Желание отбило напрочь!

Серафима оборачивается и тычет меня пальчиком в лоб.

— Для меня вот здесь теперь всегда горит красным надпись «балабол».

— Развод не получишь! — говорю жестким тоном, чтобы сдержать эмоции. — Багратовы не разводятся, и я разводиться не собираюсь. Завтра тебя врач осмотрит, ты похудела сильно.

— Нет! — оборачивается на меня со странным блеском в глазах. — На обследования не пойду.

— В чем дело, Серафима? Тебе есть что от меня скрывать?

— Не твое дело!

— Мое, — отвечаю с холодным бешенством. — Я твой муж, и имею право знать.

— Беременна! — выпаливает. — Доволен? Наверное, еще в ту ночь мне под действием наркотиков семенем накачал!

— Нет. Я бы так здоровьем малышни рисковать не стал. Все было без презерватива, осечек не было. Уверен. Врач… все проверит в клинике.

— Отпусти меня.

— Хотела сказать, вас? — роняю ладонь на ее живот. — Ни за что.

— Значит, война.

— Ты — моя жена и будущая мать, будешь вести себя достойно. Ни в чем мой авторитет не испачкаешь.

— Это все, что тебя заботит. Отойди, дышать тяжело рядом с тобой!

Тошно: почему не можем мирно? Без всей этой дребедени?

Так горько. Как будто чистоганом белладонну прихлебнул.

Но потом понимаю: не те обстоятельства, да и я не тот простой рубаха-парень. У меня есть ответственность, обязанности, бизнес, требующий жесткой руки.

Дам слабину — мигом почуют кровь, разорвут.

Нельзя.

Но разве с ней всегда будет нельзя?

Хочется же иначе. Знаю, что можно, что получалось… Я бы дьяволу душу продал, чтобы снова вернуться в наши мирные посиделки перед телеком, в наше путешествие на остров. Но тогда бы я все сделал немного иначе. Или бы не смог? Всегда приятно думать, как ты из шкуры выпрыгиваешь, как лихо меняешь прошлые ошибки, а потом понимаешь: мы вросли в себя, и сложно очень сложно меняться. Тащим груз прошлого, как улитки — свои домики. И я точно знаю, что все пошло бы по тому же сценарию, не стоит тешить себя напрасными мечтами…

Не могу даже в сторону отойти! Умом понимаю, что обида у Серафимы сейчас слишком сильна, возможно, она меня не то что видеть, но даже слышать не хочет. Однако отойти не получается, даже комнату покинуть ни на минуту.

— Снимай платье.

— Что?

— Сними чертово платье. Оно чужое. Не хочу видеть на тебе чужой шмот.

— Ах ты… — запинается и выдает, покраснев. — Мудак!

— Тебя кто так грязно ругаться научил?! — удивляюсь. — Шилов? Тем более, быстрее избавься от этого говенного платья и вытряси из себя дурные наклонности, которые ты от него подхватила!

Серафима резким жестом сбрасывает с себя платье, даже изящной ступней по нему несколько раз топнула.

— Доволен? — фырчит.

На миг оказываюсь пленен красотой ее стройного тела, пожалуй, сейчас даже слишком стройного, исхудала моя девочка в плену. Особенно тонкой кажется талия, а она в положении.

В положении…

Только сейчас опускается понимание, нисходит сверху вниз, бьет по голове, и звон отдается в каждой клеточке тела. За нашими ссорами я лишь автоматически этот факт отметил, но сейчас воспринял его. Подхожу ближе. Серафима напрягается, когда мои ладони ложатся на талию, обнимаю ее — ледышка! Ни на миг не расслабляется.

— Ты беременна, — повторяю, поглаживая ладонью плоский животик. — Как думаешь, кто?

— Не знаю.

— Так и будешь на меня фырчать, говорить через стиснутые зубы и шарахаться в сторону, как будто я тебя принуждать собираюсь?

— Не знаю, — отводит взгляд в сторону.

— Знаешь! Ответь…

Обхватываю ладонями лицо, поглаживая большими пальцами скулы, ставшие безумно острыми. Как я на вечере не разглядел, что она предельно измотана? В голову шарахнуло радостью, что она в порядке, и ревностью, что рядом с ней — другой.

— Сима…

— А чего ты ждал? — взрывается. — После всего? Что останусь прежней после открывшейся правды, после того, как за самыми интимными моментами наблюдали посторонние?! Зачем тебе вообще видео? — хлопает меня по щеке. — Чтобы делиться победами с другими?! Подлец! — заводится и снова хлопает меня по щеке.

Стою под градом пощечин и слов. Признаюсь, бьет прямым попаданием, щека уже горит, а сердце — в ошметки от правдивых упреков!

Держусь из последних сил, лишь потому что знаю, ей надо выплеснуть обиду и злость, а потом станет легче. Иначе никак…

Мышонку хватает запала, чтобы ровно еще один раз обозвать меня «мудаком» даже под угрозой словить шлепки по попе, два раза назвала «подлецом» и один раз «мерзавцем».

— Ты свое любимое забыла, — говорю осторожно. — Сволочь.

— Ты сам себя так называешь, надо было прислушаться! Ты всегда мне говорил правду в начале, а потом начал обманывать! — говорит устало, со слезами.

Смекалки моей гудящей голове хватает лишь на то, чтобы продекламировать:

— Я сам над собой насмеялся,

И сам я себя обманул,

Когда мог подумать, что в мире

Есть что-нибудь кроме тебя!

Серафима застыла, удивленно смотрит. Глаза стали большие-большие, как чайные плошки, полные обиды.

Девчонка совсем, как я мог с ней так? Голову откусить хочется. Самому себе!

— Это что, стихи? — спрашивает недоверчиво.

Да, млин, стих! Как мальчик, которого на табуретку поставили, чтобы он стишок Деду Морозу рассказал ради подарка.

— Стихи, подтверждаю. Видишь, как пришибло виной? Даже на стихи потянуло, вспомнилось из прочитанного. Если так пойдет, я серенады петь начну и на гитаре бренчать.

— Не надо! — отрезает. — У тебя голос гадкий!

— Гадкий? По телефону от моего голоса млела.

Взгляд Серафимы мгновенно тускнеет.

— Не напоминай! — говорит севшим голосом и расстроенно направляется в ванную комнату. — Все это стало достоянием общественности. Мне гадко…

Раздевается прямо на пороге, швырнув в меня трусиками. Что за провокация, млин? Я задымился уже на стадии, когда она оказалась рядом! Когда она платье сняла, от давления пара чуть крышу не сорвало, а сейчас — просто взрыв.

— Это тоже надо снять, да? Чужое!

— Надо, — подтверждаю хрипло. — Ты вообще рядом со мной должна быть одета иначе.

— В паранджу? Я твоих взглядов не разделяю!

— В мое обожание ты должна быть одета. В мои взгляды. Как сейчас!

— Я…

— Сосочки торчком. Провоцируешь, мелкая! — усмехаюсь, подходя ближе.

— Ничего подобного, отойди, я просто умыться хотела. Тебе на радость! — язвит.

— Ммм… Я сам тебя вымою. Можно?

— Нет! Нет же!

Запираю в кольце рук, прижавшись.

— А я думаю, можно.

— Тебе понравится, как я буду тебя умывать, пеной все тело покрою, каждый уголок до скрипа вылижу и зацелую… — говорю на ушко.

Серафима задышала чаще, пытаясь меня оттолкнуть.

— Ты в словах путаешься! Хотел сказать, вымою?!

— Вылижу, — подтверждаю. — Я хочу тебя языком попробовать.

— Хватит! Это не работает!

Пытается меня лягнуть, но я быстрее. Схватив ногу под коленкой, забрасываю себе на бедро и мгновенно занимаю ладонью место в развилке бедер. Нежу пальцами ее нижние губки, нажав на клитор, отозвавшийся пульсацией. Чуть ниже — нежнейшие лепестки скромно прикрывают узкую щелочку. Я лишь немного задеваю по краю.

— Сучка… Намокла уже.

— Сучку ты в борделе себе наймешь! — снова дергается и попадает на мои пальцы, тихо простонав.

— Вот так, девочка! Еще постони.

— Ненавижу тебя.

Целую тонкую шею, чувствуя, как она царапает мою шею изо всех сил ноготками прочерчивая красные дорожки. Завтра встану с опухшей мордой от пощечин и расцарапанной шеей. Если мы и дальше будем вести разговор именно так, расцарапанной окажется не только шея, но и спина.

Я же чувствую, что ей хочется.

Очень хочется… Влага на моих пальцах не может лгать. Шелковистая смазка льется на пальцы.

Ввожу средний палец в узкую дырочку. Серафима содрогается всем телом, стараясь еще больше вжаться в стену, подальше от меня, но ее бедра дрожат мелко и часто. Когда палец входит до самой последней фаланги и замирает без движения, она замирает тоже. Едва дышит, пытаясь ничего не показать.

Но ее узкое лоно цепко сжимается вокруг моего пальца.

— Ты меня хочешь… — начинаю двигать пальцем.

С губ Серафимы срывается стон с протяжным «ааааа…»

— Хватит! Я… Не тебя хочу. Просто секса хочется. Необязательно с тобой! — выдает ахинею.

В ответ жестко целую свою женушку и втыкаю еще один палец в сочную мякоть.

— Кому ты принадлежишь, кажется, забыла? Мне! И это мои пальцы трахают твою щелочку. По мне ты течешь и будешь течь всегда! — порыкивая, целуя строптивую красавицу. — Есть ошибки, и я их признаю, но на то это и жизнь, чтобы ошибаться и шагать дальше, переживать это! Не шугаться в кусты. Я хочу… Тебя! В любви признался и чувствую, что небезразличен тебе!

— Ненааааавииижууу! — захлебывается стонами от подступающих волн оргазма. — Ненавижу! — выгибается все сильнее, и сама раскачивается навстречу моим пальцам, насаживаясь глубже, когда хочется того, чего я ей намеренно не даю.

Хочу, чтобы взяла мой член целиком, до самых яиц.

— Умница… Еще… Ты близка! Кончить хочешь? — намеренно замедляюсь, поглаживая влажные складочки по кругу, но не входя пальцами. — Хочешь. Признайся.

— Это просто секс! — пытается отдышаться и смотрит на меня с вызовом. — Я не испытала оргазм. Кажется, ты забыл, как это делается.

— Может быть, и забыл? Я же в тюрьме отсиживался и ни одну бабу не лапал.

— В тюрьме? — удивляется. — Шилов ничего такого не говорил. Он лишь вскользь упомянул про проблемы какие-то.

— Больше слушай, что говорит Шилов. У него свои причины желать мне зла и идти по головам.

— Ты убил его сына.

— Не убивал! Он погиб в заварушке…

— Для него равносильно убийству.

— А знаешь, почему его сынуля погиб и был там? Потому что работал на моего врага, добывал ценную информацию и хотел выслужиться ради бабла! — взрываюсь. — Этого Шилову, кажется, никто не говорил? Пора сказать. Размазать его. Уничтожить!

— Он и так уничтожен, как личность. Ничего не осталось. Готов пойти на все…

— Значит, пора его уничтожить, просто как живую единицу.

— А ты не можешь мирно? — спрашивает с обидой. — Всегда воюешь!

— За то, что он тебя тронул? Мирно?! Ни за что! И не надо говорить, что ты сама захотела в балагане участвовать. Он тебе мозги запудрил, может быть, даже несколько липовых фото под нос сунул, обманул кругом, а ты и поверила! Но нет, я знаю, что не только этим он тебя держал! Угрожал ведь! Пистолетом с твоими отпечатками пальцев! Так?

— Откуда ты знаешь?! — удивляется.

— Ксана услышала его разговоры, когда я надавил, она все слила. Я выкрал у него доказательства. Все. Пустота. Кретин хранил их в личном сейфе, считал, что неприкасаемый и умнее всех! Ничего у него на тебя нет и никогда не будет! Я не позволю! Костьми лягу, но не позволю ему тебе навредить. Только через мой труп!

Серафима стоит, удивленная, даже чуточку пришибленная. Слишком много на нее навалилось. Слишком.

— Я никого не убивала! Тем более, отца… — всхлипывает устало.

— Я тебе верю. Только кретин бы поверил в эту чушь, — осторожно сокращаю расстояние, обняв свою жену. — Я сволочь, не кретин. Забыла?

Мягко привлекаю ее к себе на грудь. Качели в наших отношениях — убийственно резкие. Только что мы были в мгновении от того, чтобы заняться сексом на грани приличий, на стыке ненависти и страсти, сейчас мотнуло в сторону нежнейших объятий и даже доверие проскользнуло. Доверие же, не иначе? Иначе бы Серафима в голос не разрыдалась на моей груди, молотя острым кулачком по прессу.

— Сволочь! Мне было страшно! Страшно… И гадко! Теперь все про меня все знают!

Даю ей выплакать последние обиды и накипевшие слова, терпеливо жду, пока соль ее слез иссякнет, а то уже вся рубашка мокрая и по груди тоже стекает влага. Немного стихает, уже не плачет и не молотит меня, как грушу, просто держит подрагивающие ладони на торсе.

— Пошли. Я тебя все-таки вымою, — предлагаю. — Отдохнуть тебе надо. В спокойствии и безопасности.

— Вымоешь? Может быть, я сама?

— Исключено! Вымою сам.

— Это слишком.

— Для мужа? Не придумывай! Давай, Сима, если хочешь ругаться, наберись сил, выспись, и уже завтра ругайся, идет?

— Я буду ругаться! Ты это заслужил! И про развод не забывай! — направляется в ванную.

Любуюсь ее попкой и красивой спиной без малейшего изъяна.

— Не забываю. Как мне забыть, если ты напоминаешь! — говорю с улыбкой, раздеваясь.

— А ты зачем раздеваешься?

— Ванну примем. Хочешь, чтобы я в ванну одеты присел, что ли?

— Тебя там вообще быть не должно! В душ иди.

— С тобой хочу и буду! Давай хоть из-за ванны не будем драться?

— Хорошо, но убери от меня в сторону… свой… — отворачивается. — И не приставай!

— Если сама не пристанешь.

— Не стану к тебе приставать, ты плохой.

— А будь я хорошим, неужели ты бы меня полюбила?

— Кто сказал, что я тебя полюбила? — краснеет.

Серафима наблюдает за тем, как я набираю воду в ванну, открываю один из пузырьков, выливая жидкость под струю. Сразу начинает расти шапка пушистой пены, и по всей комнате распространяется аромат.

— Лаванда… — шепчет Серафима.

— Говорят, успокаивает?

Быстро раздевшись, первым опускаюсь в ванну. Мышонок делает сердитый вид, но сама смотрит на меня исподтишка, и под ее взглядами член еще сильнее подпрыгивает, до самого пупка.

— Спрячь, — прикрывает глаза.

Вода набирается быстро, шапка пены быстро прикрывает восставший эрегированный член.

— Можешь садиться, — предлагаю. — Места хватает.