Глава 36

Это было страшнее любой картины, которую могло нарисовать воображение. Хуже, чем все мои ночные кошмары о войне, которые мучили меня, пока он был там.

Его грудь... Я думала, знаю, что такое шрамы. У Стёпы был шрам на коленке после падения. У меня – шрам, когда в детстве распорола ногу, когда спрыгнула с крыльца прямо на осколок от бутылки. Но шрамы Архипа... это было нечто иное. Это была не просто отметина. Я почти физически почувствовала, как вонзился тот осколок, разрывая плоть, кость, жизнь. Длинный, грубый, багровый шов, будто его грудь буквально разрезали пополам и сшили обратно. И ещё, ещё...

Я не могла дышать, ничего не могла сказать. Да и что сказать? Мне жаль? Прости, что меня не было рядом, когда тебя с того света доставали?

Рука сама потянулась, чтобы коснуться, убедиться, что это действительно реально, но остановилась в сантиметре от кожи. Я боялась прикоснуться.Боялась, что это прикосновение может для него что-то значить. Я помнила, как он не любил, когда его жалели. Но взять себя в руки было непросто.

– Боже... Архип... – из груди вырвался сдавленный стон. – Это всё... ужасно.

Он стоял, неподвижный, полуобнажённый и смотрел на меня.

– Всё не так плохо. Это просто выглядит так, – он ещё пытался меня успокоить.

Я вспомнила то утро. Звонок Артёма. Его сдавленный, чужой голос: «Надь, его подбили. Тяжело. Летят в Москву». Я вспомнила холодный ужас, парализовавший всё тело. Вспомнила ту больничную палату, его бледное, обезображенное болью лицо под кислородной маской, и Марину, держащую его руку. Тогда я видела только её. Видела только его предательство. А его раны, его боль были для меня частью кошмара, который он навлёк на себя сам.

Но теперь я поняла, что не знала ровным счётом ничего. Не знала, через какой ад ему пришлось пройти, чтобы просто выжить. Мне в голову не приходило, что рана могла быть настолько ужасна. Я гнала эти мысли подальше от себя и была слишком поглощена своей болью и своей обидой.

– У тебя есть чем прикрыться? – вопрос Архипа вырвал меня из воспоминаний.

– Только если плед, – ответила я после минутной заминки. – Мужской одежды у меня нет.

Архип кивнул. Я вышла из кухни. В зале, накинутый на подлокотник дивана, лежал связанный мной плед. Я вернулась на кухню и молча протянула ему плед. Он взял и накинул на плечи, тщательно прикрывая шрам. У меня снова защемило сердце.

– Ещё кофе? – спросила я

– Спасибо, – пробормотал он.

Я села напротив, поставила перед ним кружку. Молчание снова повисло в воздухе, но теперь оно было другим. Оно было заполнено невысказанными вопросами.

– Архип… – начала я неуверенно. – Расскажи, как это произошло.

Он вздрогнул. Его пальцы сжались вокруг кружки.

– Что рассказывать? Попал под обстрел. Всё.

– Но… как тебя нашли? Как доставили? – я не отступала, хотя видела, как напряглись его плечи.

– Свои подобрали. Потом операция в полевом, потом в Москву перевезли.

Каждое слово давалось ему с усилием, он выдавливал их короткими, рублеными фразами. Я помнила его старую привычку – замкнуться, отмахнуться, если тема была неприятна. Обычно он бы уже сказал: «Надя, отстань. Не хочу говорить». Но сейчас… сейчас он терпел. Отвечал. Пусть и сквозь зубы.

– А реабилитация как прошла? – вопрос вылетел сам собой, хоть я и пыталась задавить его в себе.

Он резко поднял на меня взгляд. В глазах мелькнуло раздражение, но она тут же погасла, сменившись усталостью.

– Давай не будем об этом. Уже всё позади. Я чувствую себя прекрасно. Не надо меня жалеть. Пожалуйста.

Жалость. Да, мне было его жалко. И он, как всегда, почувствовал это. Я сжала губы, опустила взгляд на свои руки, на тонкую светлую полоску от обручального кольца, она до сих пор ещё была видна.

В тишине кухни часы тикали громко, отсчитывая секунды.

– Надя, прости, – тут же отозвался Архип. – Не хотел, чтобы это прозвучало грубо. Мне просто… мне не хочется об этом говорить. Лучше ты расскажи о себе. О том, как прошла беременность. И роды.

Он сменил тему. Не стал углубляться в ссору. Просто… перевёл разговор. И в это было что-то новое. Я вздохнула. Говорить о себе, о Мие…об этом говорить не хотелось, но я чувствовала, что мне необходимо с ним поговорить.

Я рассказала про утреннюю тошноту, которую скрывала от всех, про страх, про решение оставить ребёнка. Потом слова полились сами – про помощь Оксаны, про то, как я уволилась и стала вязать на заказ, про переезд в эту квартиру, про УЗИ. Я говорила о страхе преждевременных родов, о том, как боялась, что не справлюсь одна.

Архип слушал. Не перебивал. Сидел, укутанный в плед, и смотрел в стол, иногда поднимал на меня, но снова опускал.

Я рассказала про роды. Коротко.

– Всё прошло хорошо. Быстро. Мия родилась здоровой.

Не стала говорить про панику в предродовой, когда рядом не было никого, кто бы держал за руку. Про слёзы облегчения и одиночества, когда впервые приложила её к груди.

Два часа пролетели очень быстро. Часы на кухне показывали уже двенадцать, а мы всё сидели. Говорили. Не как враги. Не как бывшие супруги. Почти как… друзья. Двое людей, которых связала общая большая история, общие дети и пропасть взаимных обид.

Я встала, понимая, что уже поздно.

– Надо Стёпу спать укладывать.

Он кивнул, тоже поднялся. Плед сполз с его плеча, и он машинально поправил его.

– Сам себе расстелишь диван? – спросила я, направляясь в зал. И тут же, спохватившись, добавила: – Или… если тебе сложно, я сама всё сделаю, как только Стёпу уложу.

Он резко посмотрел на меня.

– Я могу сам, – буркнул он. – Я не инвалид.

Старый Архип. Гордый, не терпящий снисхождения. Но сейчас эта вспышка почти обрадовала меня.

Я не удержалась.

– Но ведь тебя списали. Значит, всё не так хорошо, как ты говоришь.

Его взгляд смягчился.

– У меня всё отлично, Надя. Не переживай.

Я просто кивнула не споря.

– Чистое постельное в шкафу на верхней полке. Подушка в диване.

И, взяв за руку сонного Стёпу, который уже клевал носом, повела его в ванную.