Глава 48. Ярослава

— Пашка! Пригнись! Паша!

Я выныриваю из сна от оглушительного, полного животного ужаса крика Глеба. Сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться где-то в горле. Резко сажусь на кровати, придвигаюсь к нему вплотную и крепко обхватываю за плечи, стараясь удержать, успокоить, вернуть в реальность.

Он кричит, всё ещё находясь в плену кошмара, с глухим стуком бьет кулаком по прикроватной тумбочке, сбивая стакан воды, и лихорадочно мечется по подушке, словно уворачиваясь от ударов.

Кричит без остановки одно имя — Паша. Хрипло, надрывно. А потом также резко замолкает, словно ему перекрыли кислород.

— Глеб, это я... Тише… Посмотри на меня, это я.

Глажу его медленно по вздрагивающей спине, пальцами ощущая напряжение каждой мышцы, пытаясь забрать, заглушить его боль. Он резко распахивает глаза — безумные, невидящие.

Глеб весь мокрый, футболка липнет к телу от холодного пота. Он тяжело, со свистом дышит, его грудная клетка прерывисто то вздымается, то опадает, будто после марафона.

— Что случилось? — с трудом выдает он, садясь и оглядываясь, словно не узнает комнату.

— Ты кричал, звал какого-то Пашу, — осторожно кладу ему голову на плечо, целуя влажную, горячую кожу шеи. — Видимо, кошмар приснился, Глеб. Всё хорошо, ты дома.

— Нет, — он с силой закрывает лицо ладонями, растирая кожу до красноты. — Блядь, нет.

Рывком встает с кровати. Лунный свет очерчивает его силуэт, пока он босыми ногами отмеряет каждый шаг по комнате, словно загнанный зверь.

— Я не помню… Ни черта не помню! — он вдруг бьет себя кулаками по голове, и мне приходится вскочить следом, чтобы перехватить его руки и не дать нанести себе увечья. — Тупая пустая коробка, которая ни черта не помнит! Я даже не знаю, кто такой Паша! Почему я его звал, Яра? Что там случилось такого, что мой мозг просто к хренам заблокировал все воспоминания? Включая и те, что были задолго до…

— Я не знаю, Глеб. Но мы справимся со всем, слышишь? Я тебе обещаю.

— А если нет, Ярослава? — он замирает, глядя мне прямо в глаза, и в его взгляде столько боли, что мне становится трудно дышать. — Что будет, если я так ничего и не вспомню… ты готова к такой жизни? Просыпаться в ночи не от плача ребенка, а от моего крика? А что, если я во сне случайно тебя ударю? Задену как-то, думая, что там враги?

— Глеб, ты до этого ни разу не кричал. Это случилось только сегодня, а значит, возможно, твоя память пытается пробиться, что-то воспроизводит. Реабилитация идет на пользу, просто… через боль.

— Черт! — он со злостью пинает ногой стоящий у двери чемодан, а в следующую секунду хватается за голову и резко оседает на колени, прямо на холодный пол. — Болит… Сильно. Принеси таблетку, она в желтой таблетнице. Быстрее.

Тут же срываюсь с места, несусь на кухню, едва вписываясь в повороты. Руки дрожат, пока хватаю его таблетницу и наливаю стакан воды, расплескивая половину на столешницу. Возвращаюсь к Глебу и застываю: он уже не сидит. Он лежит на полу в неестественной, ломаной позе, глаза закрыты.

Моё сердце начинает стучать как бешеное, отдаваясь ударами в висках. Паника, липкий страх и отчаяние забираются под кожу, парализуя.

Только не это. Пожалуйста, только не это.

Падаю рядом, обмакиваю сухие, плотно сжатые мужские губы водой. Открываю ему насильно рот, молясь, чтобы он смог проглотить, и запихиваю таблетку, вливая следом немного воды.

Глеб давится, прокашливается, морщится от горечи, но всё же приходит в себя. Веки дрожат, приоткрываясь.

Как же он меня напугал, черт возьми!

— Боли такие сильные, Яра… — он слабо обхватывает меня за руку, подносит к лицу и целует костяшки чуть влажными губами. — Что я просто отрубаюсь. Прости, что тебе приходится возиться со мной, — шепчет он, уткнувшись лбом в мое плечо.

— Не говори так, — сжимаю его ледяную ладонь обеими руками, пытаясь согреть. — «И в горе, и в радости», Глеб. Для меня это не пустые слова. Это наша жизнь. Завтра мы обязательно расскажем врачу о приступах и об этом кошмаре. А еще…

Делаю паузу. Внутри всё сжимается. Не знаю, как сказать ему об этом, боюсь его реакции, его вспыльчивости.

— Что? Что такое? — он поднимает на меня уставший взгляд.

— Я могу попросить у Орлова-старшего, — выпаливаю я, стараясь говорить уверенно. — Чтобы он сделал официальный запрос. Мы могли бы узнать, с кем конкретно ты был на линии огня. Кто такой этот Паша… Возможно, это станет зацепкой, Глеб. Ключом к памяти.

Лицо Глеба каменеет.

— Я не хочу, чтобы ты связывалась с Орловым, — отрезает он жестко. — Не хочу быть ему должным еще больше.

— Я понимаю твою гордость, — коротко, с горечью усмехаюсь я, поглаживая его руку. — Но вообще-то он тоже мой должник. Вернее, его сынок. Ведь это он меня опозорил, он мне изменил, разрушил всё. Пусть эта семейка хоть как-то загладит свою вину перед нами, Глеб. Ради твоего здоровья.

Он молчит, стиснув челюсти, смотрит в одну точку, но больше не спорит. Я помогаю ему подняться на ноги, он опирается на меня всем весом, и мы медленно, шаг за шагом возвращаемся в постель.

Ныряем под одеяло. Спать в его объятиях, даже таких тревожных, куда привычнее и безопаснее, чем трястись в одиночестве. Я вдруг понимаю, что я не боюсь его ночных криков, не боюсь его судорог или того, что он может случайно меня задеть…

Я до одури боюсь только одного — снова его потерять, увидеть пустой взгляд.

Глеб укладывается рядом, долго ворочается, пытаясь унять дрожь, а потом его дыхание наконец выравнивается и замедляется. Тяжелая теплая ладонь ложится мне на живот, он медленно, успокаивающе поглаживает меня сквозь ткань пижамы, словно проверяя, что я реальна.

И под это размеренное движение я тоже проваливаюсь в спасительный сон.