Глава 49. Ярослава

— Ярослава, твои звонки стали слишком частыми.

Его холодный, раздраженный тон бьет наотмашь. Мое лицо мгновенно заливает пунцовой краской стыда. Тихо сжимаю ладони так сильно, что ногти впиваются в кожу. Они вмиг потеют от липкой нервозности, трусость нашептывает повесить трубку, но я делаю судорожный вдох и все-таки собираюсь с мыслями.

Я делаю это для нас, для меня и для моего Глеба. Ради него я готова проглотить любую гордость. Я делаю все правильно.

— Вадим Юрьевич, понимаю, что и так у вас в последнее время прошу многое, — голос слегка подрагивает, но я заставляю себя звучать тверже, — но у меня есть еще одна просьба. Она жизненно необходима для реабилитации Глеба.

— Я сделал все, что мог, Яра. Это лучший ребцентр, там лучшие врачи. Квартира у вас тоже хорошая.

— Да-да, конечно. И я безумно вам благодарна за все это, правда, просто… — отчаянно кусаю губу, подбирая нужные слова. — Можно ли как-то узнать, с кем был мой муж на линии огня? И жив ли тот человек.

— Вся информация подобного рода строго конфиденциальна. Мы можем лишь родственникам сообщить о физическом состоянии бойца, в остальных случаях делается официальный запрос, который рассматривается и либо принимается, либо отклоняется.

Он устало и тяжело вздыхает в трубку, словно наш разговор уже окончательно наскучил ему, став невыносимой обузой.

А у меня нет выбора. Ком отчаяния подступает к горлу. Мне больше не к кому обратиться. Совсем.

— Вадим Юрьевич, у Глеба контузия.

— У каждого второго сейчас контузия. Это фронт, Ярослава. Скажи спасибо, что вообще живой!

И я говорю спасибо, я каждый чертов день Господа молю со слезами на глазах за то, что он не забрал моего любимого человека.

— Он во сне кричит имя, одно и то же. Мечется по постели, сжимает простыни и повторяет его… Пашка. Он не помнит его в реальности, но он был с ним на линии огня, а значит, как-то связан. Просто помогите узнать, кто этот Павел и жив ли он. Любая информация поможет Глебу в восстановлении памяти. Это, знаете, как… Ассоциативный ряд. Зацепка!

— Я знаю, — резко прерывает меня он, обрывая на полуслове. — Но ты себе вообще представить можешь, сколько Павлов сейчас находится в составе?

Прикрываю глаза, тяжело дыша. Легкие горят. Я понимаю, что прошу почти невозможное. Искать иголку в стоге сена. Но у меня больше нет других вариантов.

Вернее, они есть. Сдаться и смириться с тем, что мой родной муж ни черта не помнит. И что, возможно, он никогда больше не вспомнит меня ту, которую так отчаянно и нежно полюбил тогда.

Я знаю, искренне верю, что мы сможем полюбить друг друга вновь. Между нами уже есть физическое притяжение. И оно довольно сильное, бьющее током при каждом случайном касании.

Но я так отчаянно хочу, чтобы все было как раньше! Хочу назад своего Глеба.

— Я не уверен, Ярослава, что смогу помочь. Я отправлю запрос, так уж и быть. Но это последняя твоя просьба, ты меня поняла? Мы никто друг другу больше, — жестко, безжалостно чеканит он каждое слово, заставляя меня болезненно морщиться. — Кирилл женится, ты — просто его бывшая невеста.

— Хорошо. Это правда последняя просьба. Больше я не стану звонить вам. Обещаю.

— Я надеюсь, — коротко бросает он на прощание. — Если будут новости, скину тебе информацию.

И кладет трубку. Резко. Словно разговор со мной доставлял ему почти физический дискомфорт. Гудки бьют по натянутым нервам. Как только я опускаю мобильный на кухонный стол, в дверном проеме появляется Глеб.

Уверена на все сто, что он всё слышал. Не потому, что специально подслушивал под дверью, а потому, что напряжение брало верх, и были моменты, где я невольно повышала голос, срываясь на эмоции.

— Не нужно было этого делать. Даже ради меня. — Его голос звучит ровно, но в нем проскальзывает прохладные нотки недовольства.

— Позволь мне самой решать, что нужно, а что нет, — кажется, за все время, начиная с нашего знакомства, я впервые позволяю себе подобную резкость с ним.

Слова вырываются сами, пропитанные накопившимся бессилием.

Тут же чувствую болезненный укол вины под ребрами, но ведь и я не железная. Я срываюсь. У меня тоже нервы ни к черту, к тому же бушующие гормоны пляшут бешеную чечетку, меняя настроение по сто раз на дню и выжимая из меня все соки.

Глеб молчит, сверля меня тяжелым взглядом, и я прекрасно осознаю, что такой тон для него неприемлем.

— Я просто не хочу, чтобы ты была ему должной. Вот и все. Я не хочу, чтобы моя жена в принципе была кому-то должна. Это, черт возьми, моя зона ответственности.

— Глеб… — делаю неуверенный шаг к нему, умоляюще заглядывая в его потемневшие глаза.

— Нет, Ярослава, — обрывает он, отступая, словно отгораживаясь невидимой стеной. — Я ценю все то, что ты делаешь для меня. Для нас. Но мне кажется, что ты никак не можешь свыкнуться с мыслью, что я потерял память. Возможно, навсегда. Так бывает, понимаешь? Какой смысл жить в иллюзорной надежде на прошлое, если мы можем попытаться построить всё заново здесь и сейчас?! Я же, блядь, не отказываюсь от тебя и от нашего ребенка. Ты меня привлекаешь как женщина, у нас отличный секс. А чувства… они появятся. Не могут не появиться со временем.

Его слова бьют наотмашь, больнее любой пощечины. Я резко вскакиваю со стула, отшатываясь. В груди всё сжимается так сильно, что не хватает воздуха, а сердце просто рвется на куски, истекая кровью.

— В том-то и дело, Глеб, что у нас была любовь! — мой голос дрожит и срывается в отчаянный крик, на глаза наворачиваются злые, горькие слезы. — Такая, которая, возможно, бывает вообще лишь раз в жизни! И это не было просто удачной «химией» или тупой механической физикой. Мы просто смотрели друг на друга и… — я захлебываюсь воздухом, видя на его лице глухую стену непонимания. — Боже, да ты всё равно ничего не понимаешь.

Он хмурится, сводя брови к переносице, и выдает ровным, убивающим меня тоном:

— Я просто в целом не уверен, что вообще способен на такие чувства, о которых ты говоришь.

— Что? — ошарашенно выдыхаю. Мир перед глазами на секунду плывет.

— Может, ты просто сама так всё воспринимала, Яра. Может, это было что-то другое…

Меня словно окатывают ледяной водой. Эта спокойная, жестокая рациональность сжигает во мне последние крохи терпения.

— Пошел к черту! — резко выплевываю я, бросая в него эти слова с неосторожностью.

В ту же секунду я понимаю, что совсем скоро до одури пожалею об этом. Но у меня больше нет сил терпеть. Всё тело бьет крупная, нервная дрожь.

Резко разворачиваюсь и вылетаю из кухни. Бегу в коридор, дрожащими руками хватаю вещи. Глеб даже не спешит меня остановить, не делает ни единого шага следом. Шумно сглатывая подступающие рыдания, я торопливо одеваюсь и ухожу из дома, громко хлопнув дверью.

Пока не знаю, куда пойду. Ноги сами несут меня прочь. Ветер холодит мокрые от слез щеки.

Но кажется, именно сейчас я осознаю самое страшное: у нас начались серьезные, глубокие проблемы. Глухое отчаяние шепчет, что, возможно, эти проблемы не удастся решить, и в конце концов мы просто перестанем быть чем-то важным друг для друга.

Он другой. Чужой. Холодный, отстраненный, спрятанный в непробиваемый панцирь и абсолютно закрытый для меня. И это пугает до чертиков. До сдавливающего грудь животного ужаса.

Потому что я его таким не знала. Никогда.