Глава 50. Ярослава

Я бреду по лабиринтам ближайших дворов, а внутри пугающая, вакуумная тишина. Кажется, если я сейчас закричу, звука не будет.

Сил больше нет… Ни на что. Из меня словно выкачали всю жизнь, до последней капли. Нет ни жгучей боли, ни липкого ожидания, ни даже крошечной надежды. Все угасло, оставив после себя лишь пустоту.

Сажусь на ближайшую скамейку, делаю судорожный, глубокий вдох, поднимаю дрожащие пальцы к лицу и пытаюсь нащупать влагу. Хочу понять, остались ли во мне вообще слезы. Но там сухо.

Страшно становится от этого оцепенения. Я в тупике и не знаю, как выбраться. Жить с этой версией Глеба невыносимо, потому что он — чужой. Стеклянный, непроницаемый, совершенно другой человек. Словно того мужчину, которого я знала, подменили искусной, но бездушной копией.

Может, это и неправильно — так думать? Ведь клялись же: и в горе, и в радости… Вот только у нас больше нет радости. Исчезли даже малейшие поводы для нее, остались одни обязательства.

Откидываюсь на жесткую спинку, прикрываю глаза, считая тяжелые, глухие удары собственного сердца. В кармане настойчиво вибрирует телефон. Наверное, это он.

Меня долго нет, он уже звонил несколько раз, но я просто не могла заставить себя коснуться экрана. Теперь, наверное, все-таки нужно сказать, что я дышу, что я в порядке. Насколько это вообще возможно.

Я ведь не умею, как многие женщины: демонстративно топнуть ногой, картинно обидеться, молчать по два дня, выдерживая паузу. Моя совесть сожрет меня заживо, вывернет наизнанку. Все эти женские уловки, манипуляции и «штучки» для меня — дремучий, темный лес.

Привыкла жить по-простому: что чувствую, то и транслирую. Играть, примерять маски не мое.

А может, зря? Может, чтобы мужика приструнить, как раз и нужна эта холодная актерская игра?

Только я знаю, что если попробую притворяться, сломаюсь. Слишком быстро и окончательно. Рассыплюсь в руках.

— Да, Глеб... — голос звучит хрипло и чуждо.

— Ты где?

— Где-то на улице, — непроизвольно усмехаюсь, глядя на облупившуюся краску качелей. — Сижу на скамейке и думаю о том, как мы смогли все это разрушить. Как мы к этому пришли.

Он отвечает не сразу. Слышу его тяжелое дыхание в трубке. Видно, тоже остыл, прокрутил в голове все сказанное.

— Скажи, на какой именно ты улице, Яра. Я приду и заберу тебя. Нам нужно поговорить.

— У нас не получается говорить, Глеб. Словно языки внезапно стали разными. Мы слышим звуки, но не понимаем смысла.

— Черт, Яра! Ты можешь просто сказать, где ты? — в голосе прорывается привычное нетерпение.

Называю ему номер дома и улицу, тупо глядя на синюю табличку.

— Не уходи оттуда, поняла? Жди.

— Ладно.

Снова запрокидываю голову, подставляя лицо слабому ветру. Закрываю глаза и отчаянно пытаюсь провалиться в прошлое.

Представляю, что этого липкого кошмара нет. Что я всё там же, в нашем гарнизоне. Тесная комната, запах казенного мыла и хвои за окном. Я лежу на груди у Глеба, чувствуя его кожей. Он рассеянно перебирает пальцами мои кудрявые волосы, щекочет ими лицо, путается в них.

Слышу его тихий смех где-то у самого виска. Чувствую мягкий поцелуй в макушку. Потом еще один. И еще. Он находит мои губы, шепчет в них, что любит. Что невыносимо, сильно любит…

Если бы можно было навсегда остаться в этом моменте, за закрытыми веками, смотреть эту пленку по кругу, то я бы выбрала, не задумываясь.

Не знаю, сколько проходит времени. По ощущениям вечность. Я ведь совсем рядом с домом, Глеб должен был появиться минут пять назад. Смутное беспокойство начинает ворочаться где-то под ребрами.

Набираю его. Гудки идут длинные, издевательские, но он не отвечает. Раз, второй, третий… Несмотря на его приказ сидеть и ждать, я вскакиваю. Ноги сами несут меня вперед. Иногда нужно игнорировать устав и действовать по ситуации.

Прохожу пару дворов и замираю. Впереди всполохи маячков. Машина скорой помощи у подъезда, дверь нараспашку. Вокруг уже собралась кучка любопытных зевак. По какому-то жуткому наитию я ускоряю шаг, проталкиваюсь сквозь толпу, работая локтями.

Впереди стена из чужих спин. Ничего не разобрать.

— Что случилось? — спрашиваю у какой-то женщины, и голос мой дрожит.

— Мужчина, лет сорока. Шел, шатался, а потом просто рухнул. Головой приложился об асфальт знатно, звук был страшный. Може, и еще чего задел, вон кровищи-то сколько… — она кивает на пятно на сером бетоне.

Внутри все сворачивается в тугой узел.

Я протискиваюсь дальше, не обращая внимания на недовольное цоканье и ворчание. Дохожу до самой машины, вцепляюсь пальцами в холодный металл кузова.

— Что там? Скажите… Во что одет мужчина? — кричу, кажется, прямо в ухо фельдшеру.

— Девушка, отойдите, не мешайте работать!

— Пожалуйста! Умоляю! Во что он одет?!

Врач, огрызнувшись, коротко бросает описание, и мир на секунду замирает. Темная куртка, джинсы… Глеб. Срываюсь с места, кидаюсь к задним дверям.

— Это мой муж! Там мой муж!

Меня пытаются перехватить, чьи-то руки хватают за плечи, хотят оттащить подальше, но тут кто-то замечает мой живот. Хватка мгновенно ослабевает.

— Что с ним? Господи, что с ним?! Это мой муж! — повторяю как в бреду, как заевшая пластинка.

— Состояние стабильное, не орите так. Ушиб, глубокая ссадина. Он в сознании, все в порядке. Не волнуйтесь, вам нельзя. В больницу везем, зашить надо.

— Пустите… пожалуйста, пустите к нему.

Фельдшер вздыхает, сдаваясь под моим взглядом, и распахивает дверь шире. Я влетаю внутрь, Глеб сидит на кресле, прижимая к голове окровавленный бинт. Бледный, чуть взъерошенный.

Он медленно поднимает на меня глаза. И смотрит… Господи, он смотрит прямо на меня. Так, как раньше. Без этой ледяной корки.

— Яра… Девочка моя… — выдыхает, и в этом надтреснутом голосе я снова слышу своего Глеба.