Глава 22 · Мастер-класс красоты от патологоанатома

Через несколько минут мы оказались в небольшой, уютной пещере, устланной мягкими шкурами. В центре горел очаг, на котором булькал какой-то котелок, распространяя запах трав и… чего-то подозрительно напоминающего самогон.

— Так, белая, — Башби усадила меня на шкуру и сунула в руку плошку с мутной жидкостью. — Это — «Орочья радость». Пей. Нужно для храбрости. А то ты какая-то бледная, как поганка раздавленная.

Я принюхалась к «Радости». Пахло ядрёно, градусов на семьдесят, не меньше. (Победа медицины над здравым смыслом, счёт 2:0). Ну что ж, девичник так девичник. Я зажмурилась и сделала отчаянный глоток. Жидкость огненным шаром прокатилась по горлу, моментально согревая всё внутри. Ух! Кажется, я только что продезинфицировала желудок на три поколения вперёд.

— Вот это по-нашему! — одобрительно хмыкнула орчанка по имени Зула, у которой в ухе красовалось ожерелье из чьих-то клыков. — А то Стерх, Провидица эта… Только нос воротила да чем-то вонючим руки мазала.

— Антисептик, — я вытерла рот рукавом халата, чувствуя, как «Радость» начинает действовать. — Она его с собой всё время таскала и мазала руки каждые пять минут… Но это ещё фигня. Я у неё в ящиках обнаружила пятилетний запас антицеллюлитного крема. Явно не для себя припасла! Вы представляете? Целлюлит! У орков!

Орчанки переглянулись и дружно расхохотались так, что пещера содрогнулась от их смеха.

— Целлю-кто? — Башби вытерла слёзы поварёшкой. — Это что за зверь такой? На него охотиться можно?

— Это когда кожа на бёдрах становится как апельсиновая корка, — попыталась объяснить я, чувствуя, как язык уже начинает заплетаться. — Ну, такая… неровная.

— И что? — Зула пожала мощными плечами. — У меня кожа на бёдрах неровная, потому что я в детстве с варга упала. И ничего. Мужу нравится. Говорит, что это — карта моих побед.

— Вот! — я торжественно подняла плошку. — Золотые слова! А Стерх хотела вам эту карту стереть. Но мы сделаем лучше. Мы сделаем маски!

Я вспомнила о лечебной грязи, которую Башби использовала для приготовления «Орочьей радости» (видимо, как секретный ингредиент). Эта грязь пахла сероводородом и травами, и я, как врач, понимала, что в ней куча минералов.

— Башби, неси свою грязь, — властно скомандовала я. — Мы будем наводить настоящую красоту. По-научному!

Спустя пятнадцать минут мы все сидели вокруг очага с лицами, густо намазанными серо-зелёной жижей. Я была похожа на Шрека в период весеннего обострения, орчанки — на болотных монстров, вышедших на охоту.

— Фу, — Зула попыталась почесать нос, но только размазала грязь ещё сильнее. — Воняет эта красота, конечно, как тухлое яйцо, которое забыли в походном котле.

— Терпите, девочки, — я чувствовала, как грязь стягивает кожу. — Это — минералы. Они проникают в поры и вытаскивают оттуда токсины…

Орчанки испуганно переглянулись, и Башби тихо уточнила:

— Что-что вытягивают? Не жизненные соки, часом?

— Проклятия и злую магию, — быстро нашлась я и убедительно продолжила: — Грошш утром вас не узнает. Подумает, что в хард ворвались эльфийские принцессы. Только зелёные и с клыками.

Пещеру потряс ещё один залп орочьего хохота, и женщины наперебой принялись расписывать, как могли бы выглядеть худосочные эльфийки.

— Если их подкормить и мышцы подкачать, — смеялась Зула.

— Ага, квадрицепсы! — хлебнув «орочьей радости», прыснула я.

Намазанные грязью лица орчанок удивлённо вытянулись:

— Ква… Чего⁈

Пришлось провести кратенькую лекцию по анатомии.

— Квадрицепсы… — мечтательно вздохнула Башби и бросила на меня завистливый взгляд. — Грошш — хороший мужик. Сильный. И квадрицепсы у него… ух! Я видела, как он вчера топор метал. Мышцы на бёдрах так и перекатывались. Как у молодого быка.

— А у моего Бросса квадрицепсы тоже ничего, — хвастливо вставила Зула, глотнув «Радости» через стебель пористого растения, чтобы не испортить маску. — Только он их под шкурами прячет. Говорит, скромность украшает воина. Скромность, чтоб его Гром-Гор насадил на свой Великий Шомпол! На кой мне его скромность, когда у него такие… квадрицепсы?

— Все мужики — варги! — авторитетно заявила третья орчанка, самая молодая и, судя по всему, ещё незамужняя. — Вот Гурц… Он сильный, да. Но вчера объелся каши и заснул прямо на посту. Квадрицепсы у него, конечно, ого-го, но в голове — одна каша.

Мы дружно вздохнули. Обсуждение мужских достоинств и недостатков шло полным ходом, и я чувствовала, как «Радость», грязь на лице и эта орочья солидарность творили чудеса. Я больше не чувствовала себя залётным патологоанатомом из другого мира. Я стала «своей» Марго, которая нашла верных подружек в самом неожиданном месте.

— Слушайте, — я наклонилась к Башби. — А «Орочья радость»… В неё реально грязь добавляют? Или это ядрёный спирт так на почки действует?

Башби хитро подмигнула мне из-под слоя маски.

— Это — секрет Клыкастого Предгорья, белая. Если расскажу — придётся тебя убить. И вскрыть, чтобы никто не узнал.

Я невольно улыбнулась — девочки с удовольствием подхватили мои профессиональные шуточки. Зула протянула мне нечто, напоминающее засахаренную лапку летучей мыши.

— Ешь, белая, это для укрепления духа и… хм… плодовитости.

Я посмотрела на лапку, лапка с укором посмотрела на меня.

— Спасибо, Зула, — пробормотала я, незаметно пряча «деликатес» в карман халата рядом с визиткой Аркадия Степановича. — У меня дух и так такой крепкий, что стены трещат.

Пряча улику, я случайно коснулась пальцами небольшого тюбика, и моих губ коснулась хищная улыбка.

— Что задумала, белая? — с подозрением, делающим честь её чуйке, насторожилась Башби.

— Та-дам! — я достала помаду цвета «бешеный фламинго».

Башби уставилась на него так, будто я извлекла детонатор.

— Это — боевой пигмент для привлечения альфа-самцов, — авторитетно заявила я. Через пять минут Башби с накрашенными губами выглядела так, будто только что пообедала единорогом, но её счастью не было предела. Она любовалась своим отражением в медном тазу и кокетливо скалила клыки:

— Теперь Грошш точно поймёт, кто в харде главная красавица! — смерив меня снисходительным взглядом, заявила она.

Я хихикнула, чувствуя, как «Орочья радость» окончательно берёт верх над моим профессиональным скептицизмом. Пещера с её грязевыми масками, помадой цвета «бешеный фламинго» и бесконечными разговорами про квадрицепсы начала казаться мне филиалом какого-то очень весёлого, но абсолютно безумного цирка.

— Башби, — я попыталась встать, но ноги предательски подкосились. — Я… мне нужно… свежий воздух. Дезинфекция лёгких. Понимаешь?

Орчанка, чьи губы после помады выглядели как две сочные, но слегка кривоватые ягоды, понимающе кивнула:

— Иди, белая. Главное — не сверни себе шею. Грошш потом не простит.

Я, пошатываясь и цепляясь за стены, выбралась из пещеры. Свежий воздух Клыкастого Предгорья ударил в лицо, моментально прочищая мозги… ну, или по крайней мере, делая их чуть менее туманными. Небо над хардом было тёмным, звёзды горели ярко, а где-то вдалеке выл варг. (Романтика, чёрт возьми!).

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как лёгкие наполняются прохладой. Хорошо! И тут моё внимание привлекла странная вспышка света в кустах неподалёку. Я прищурилась. Там, среди камней и колючек, сидела одна из тех птиц, которых я видела у портала. Только теперь она не светилась ярким, агрессивным светом, а лишь тускло мерцала, словно догорающая свеча.

Птица заметила меня и попыталась взлететь, но левое крыло неестественно повисло, и она лишь беспомощно захлопала им, издавая жалобный писк.

— Опачки… — я, движимая пьяным бесстрашием и внезапно проснувшейся жалостью к божьей твари (даже если эта тварь — мутант), направилась к кустам. — Ути-пути… Кто у нас тут такой маленький и несчастный? Крылышко поранила?

Я подошла к птице вплотную. Она замерла, глядя на меня огромными, полными ужаса глазами. Но я-то знала, что я врач. Патологоанатом, конечно, но вскрытие — это тоже, в каком-то смысле, помощь. Просто… посмертная.

— Не бойся, маленькая, — не обращая внимания на риск быть заклёванной, я осторожно взяла птицу. — Ты попала в надёжные руки профессионала. Я, может быть, и патологоанатом, но наложение шины — это азы военно-полевой хирургии. Отсюда вопрос… Тебе помощь профессионала нужна?

Я ожидала, что птица клюнет меня или попытается вырваться. Но та вдруг замерла, её тусклое мерцание на мгновение стало ярче, и пострадавшая, глядя мне прямо в глаза, отчётливо произнесла:

— Нужна.