11. Скандал в городе

Тётушка была ужасно недовольна выходкой Анны и Лиз, и долго выговаривала им, что бросили меня одну.

— Мы не знали, что она отстала, — хныкала Анна, а Лиз горестно вздыхала. — А потом было так жутко возвращаться…

— Очень жутко! — свирепо сказала тётя. — Так жутко, что вы явились к нам, весело смеясь!

Анна и Лиз покаянно всхлипнули, но ничуть не разжалобили тётю.

— Но ведь ничего не случилось, — успокаивала я её. — Не сердитесь, пожалуйста, тётя Аликс.

— Ты слишком добрая, — отругала она и меня.

Она не могла знать, что я была от души благодарна Анне и Лиз за их шалость. Ведь если бы не они, не было бы такой волшебной, чарующей встречи с мастером Рейнаром… Не было бы прикосновений… и почти поцелуя…

Потому что это был — почти поцелуй. Но не поцелуй! Ах, тётя! Если бы ты задержалась еще на десять секунд…

Прошел день, и ещё один, и ещё, а я не могла забыть встречу с сартенским палачом в ночном лесу, и всё чаще смотрела в сторону рябинового холма. Элайдж Сморрет не попадался мне на глаза, но тётя пару раз упоминала, что видела его, и он спрашивал обо мне. Она всячески расхваливала его, но я лишь рассеяно кивала, выслушивая, какой фьер Сморрет замечательный, добрый и милый.

Потому что стоило закрыть глаза — и я слышала голос мастера Рейнара, чувствовала прикосновение его руки… его губ…

— Когда девушка начинает грустить, есть две причины, — заявила однажды тётя, пощекотав мне нос пуховкой, после того, как я трижды не ответила на вопрос, чего бы пожелала к ужину.

— Какие же это причины? — спросила я, прекрасно понимая, куда она клонит.

— Либо она влюбилась, либо… она влюбилась, — засмеялась тётя, довольная своей шуткой.

Я улыбнулась, но ничего не ответила.

Влюбилась ли я? Что такое любовь? Разве это то, что я чувствую к сартенскому палачу? Нет, я прекрасно понимла, что никакой любви между нами не может быть никогда. Я прекрасно отношусь к нему, я уважаю его и восхищаюсь им, но полюбить изгоя?.. Это мучительно, это страшно. Это все равно, что воспылать страстью к прокаженному — заведомая смерть.

Я вздрогнула от такого чудовищного сравнения.

Но почему, когда я думает о мастере Рейнаре, в груди всё начинает гореть? И начинает гореть тело, словно он снова исцеляет меня наложением рук?

— Это молодой Сморрет? — шепнула мне на ухо тётя, пробуждая от воспоминаний о палаче.

Я вздрогнула и ответила с негодованием:

— Нет!

— Мне казалось, он тебе нравится… — тётя недоумённо нахмурилась.

— Давайте-ка испечем на ужин вишневый пирог, — сказала я, не желая продолжать разговор о фьере Сморрете. — Сделаем корж из масляного теста — чтобы получился золотистый и хрустящий!

И пирог получился на славу — в золотистой чаше из хрупкого песочного теста, с начинкой из густого вишневого варенья, посыпанный сверху хрустящей вафельной крошкой.

Я отрезала больше половины и завернула в салфетку, а когда тётя прилегла подремать после обеда, взяла корзину, положила в нее пирог и отправилась за город, к рябиновому холму. Но в этот раз в корзине кроме вишневого пирога лежало еще кое-что — записка. В ней я справлялась о здоровье мастера Рейнара и спрашивала, не нужно ли ему чего-нибудь. Я постаралась написать письмо как можно нейтральнее, в очень простых и ничего не значащих выражениях, чтобы мастер не упрекнул меня в нескромности.

Прогулка не увенчалась успехом — мне никто не открыл, хотя я простояла у дома полчаса, надеясь, что хозяин появится. Но он не появился, и я оставила корзину с гостинцем на крыльце, как делала раньше, а потом вернулась в город.

Я ждала возвращения корзины с замиранием сердца, и на следующее утро бросилась на крыльцо, едва проснулась.

Разочарование постигло меня и во второй раз. Корзины на крыльце не оказалось.

Целый день я ходила, как во сне, ругая себя за невоздерженность. Может, палач посчитал меня слишком навязчивой, нескромной. А может… может, он не умеет читать?.. Или кто-то другой нашел корзину, и письмо не дошло до адресата?!..

На второй день я забеспокоилась еще сильнее, и отвратительно спала, придумывая причины, по которой палач мог посчитать мою запиской издевкой. Но на третий день корзина появилась! Я споткнулась об нее, когда вышла на крыльцо на рассвете. Корзина была прикрыта салфеткой, и я лихорадочно сорвала её, надеясь найти внутри ответное письмо.

Письма не было. Не было даже коротенькой записки — хотя бы в пару слов. Но на плетеном дне лежали три белых цветочка — я никогда не видела таких цветов. Они были странные — невзрачные, с пушистыми лепестками, похожими на кошачьи лапки, с желтыми пушистыми тычинками и серо-зелёными длинными листьями на крепких стеблях.

Я поставила цветы в вазочку в своей комнате и всякий раз улыбалась, когда смотрела на них. Не было сомнений, что это — знак благодарности от мастера Рейнара. Знак внимания…

Вечером тетушка зачем-то зашла в мою комнату, увидела цветы и всплеснула руками:

— Эдельвейсы! Кто принес такое чудо?!

— Эдельвейсы? — я с любопытством посмотрела на цветы.

А почему бы и нет? Это название очень подходило им — белые и благородные. И скромные цветочки сразу показались мне такими же прекрасными, как лилии из королевской оранжереи.

— Какой великолепный подарок! — тётя лукаво погрозила мне пальцем. — И я даже знаю, кто его преподнёс!

— Знаешь?.. — испугалась я.

Неужели, моя тайна раскрыта? И как объяснить тёте, что я не хотела ничего… А чего я хотела?..

— Несомненно, эти цветы сорвал молодой человек, которому ты очень дорога, — объявила тётя с сияющим видом. — Эдельвейсы трудно сорвать, они растут высоко в горах. Это как признание в любви, Виоль. В своё время я мечтала, чтобы Клод ради меня совершил такой подвиг, принес мне в подарок эдельвейсы… Увы, не дождалась, — она понизила голос. — Как выяснилось, он панически боится высоты!

— Тётя! — прыснула я, переживая самое настоящее головокружение от счастья.

Признание в любви! Как это чудесно!

Я беспокоилась, что мастер Рейнар обижен, а он в эти дни отправился за цветами для меня. Только для меня.

Вечером, заперевшись в спальне, я достала цветы из вазы и поднесла к лицу, проводя пушистыми лепестками по щекам, по губам. Если закрыть глаза, можно представить, что это продолжение «почти поцелуя». Можно вообразить, что мастер Рейнар легко касается губами моих щек, подбородка, шеи…

Цветы простояли свежими долго, а один цветок я засушила, положив между страниц толстой книги.

Но моим мечтам очень скоро наступил конец.

Лилиана, как всегда, ворвалась в дом тёти рано утром, стеная и ахая, и требуя воды и валерьяновых капель.

— Что случилось?! — спросила перепуганная тетя, сбегая по ступеням в одном халате и туфлях на босу ногу. — Не шуми так! Разбудишь Клода, а ему рекомендовали покой и крепкий сон!

— Как я могу молчать?! — возмутилась Лилиана. — Да вам известно, о чем болтает весь город?! — и она так выразительно посмотрела на меня, что я поёжилась.

Тётя перехватила этот взгляд и взяла Лилиану за руку, уводя в библиотеку.

— Теперь рассказывай, — строго велела тётя Аликс, плотно закрывая двери. — Чего ради ты устроила представление в такую рань?

— Представление? — Лилиана скривила губы. — Я только что узнала от фьеры Алонсо…

Я слушала сестру, и холодела от ужаса и омерзения. По словам Лилианы выходило, что в Сартене поползли гадкие слухи — якобы палач опозорил некую благородную девицу. Удерживал в доме сутки, а потом выгнал.

— И угадайте, кем была эта благородная форката! — воскликнула сестра и достала платочек, демонстративно поднося к глазам. — Виоль! Почему ты не сказала, что ездила к палачу, когда дядя заболел? Ты всё скрыла от нас!..

— Это неправда! — ответила я, краснея от справедливого негодования.

Какие злые слова! И я даже догадываюсь, кто начал распускать эти слухи!

— Неправда?! — напустилась на меня сестра. — А кто ездил в ту ночь в коляске фьера Сморрета? Боже… Боже… и еще скрывала…

— Она не скрывала, — оборвала её тётя. — Я всё знала, и это было сделано с моего разрешения.

— С вашего?! — взвизгнула Лилиана, схватилась за сердце и так побледнела, что мы с тётей бросились ей на помощь.

Усадив Лилиану в кресло, я поднесла ей воды, но сестра отказалась, слабо отмахнувшись.

— Как же вы… — стонала она, закатывая глаза, — как же вы… тётя… как вы позволили…

— К твоему сведению, — сухо ответила тётушка, — ту ночь мастер Рейнар провел в нашем доме. Лечил Клода. И благодаря ему твой дядя не остался калекой. И благодаря Виоль, конечно же, — она подбадривающее пожала мне руку. — А ты, Лил, вместо того, чтобы слушать и разносить сплетни, лучше бы вступилась за сестру.

— Даже не знаю, кто теперь способен вступиться за нее… — трагично заявила Лилиана. — Разве что сам король?

Я думала, что истерика сестры — самое неприятное, что меня ожидало, но на следующий день Сартен всколыхнуло новое потрясение — был арестован палач, мастер Рейнар. Говорили, что сам король приказал заключить его под стражу за оскорбление благородной форкаты. Имя форкаты официально не называлось, но тётя, прогулявшись до рынка, чтобы купить свежих бриошей, вернулась бледная, с дергающимся лицом, и велела мне не выходить на улицу и не подходить к окнам.

— Всё успокоится, — убеждала она меня. — Здравый смысл победит. А всё, что сейчас происходит — это безумие какое-то…

Это и правда казалось мне безумием. Как было бы хорошо вдруг проснуться, убедившись, что всё произошедшее было всего лишь дурным сном. Но тогда… тогда пришлось бы признать сном и то нежное рукопожатие в лунном лесу… и тот почти поцелуй…

Я старалась сохранять спокойствие, чтобы не расстраивать тётю ещё сильнее, но в душе моей бушевала самая настоящая буря. И когда Дебора доложила, что явился фьер Сморрет-младший и просит принять его, это оказалось последней каплей.

Тётушка была у дяди, и я выбежала навстречу гостю, жестом попросив Дебору уйти.

— Как вы посмели явиться сюда?! — начала я злым шепотом, наступая на Элайджа, который снял шапку и чопорно поклонился, увидев меня.

Губы его горестно искривились, а сам он изображал скорбное раскаяние.

— Это низко! Низко и недостойно благородного человека! — продолжала я. — Недостойно мужчины!

— Сожалею, форката, — произнес он так высокомерно, что у меня рука зачесалась наградить его еще одной пощечиной. — Я не должен был так поступать, но вы слишком жестоко играли моим сердцем…

Он считал меня виноватой в том, что совершил?!

— Не из-за меня, а по вашей милости пострадал невиновный человек! — бросила я ему в лицо.

— О ком это вы говорите? — спросил он с сарказмом, чем еще больше вывел меня из себя.

— О мастере Рейнаре, — сказала я, еле сдерживая гнев.

— Значит, себя вы пострадавшей не считаете, форката Виоль. А ведь я пришел, чтобы предложить вам путь к спасению.

Я тут же остыла, с надеждой уставившись на него.

Предложит спасение?..

Раскаялся и решил забрать донос, признав, что оболгал меня и сартенского палача? Но почему тогда пришел сюда, а не к королевскому дознавателю?..

— Форката Виоль, — сказал Элайдж торжественно. — Чтобы уверить вас в искренности моих чувств и принести извинения за мое недостойное поведение, я прошу оказать мне честь и стать…

— Замолчите! — крикнула я шепотом, понимая, что чуда не произойдет.

— …моей женой.

— Вон! — я сама, не дожидаясь слуг, распахнула двери, указывая Сморрету на улицу.

— Вы не поняли?! — торжественное высокомерие сползло с него, как маска. — Я предлагаю вам замужество! Тогда никто не посмеет упрекнуть вас. Я буду защищать вас, заботиться…

- Позаботьтесь о том, где бы раздобыть хоть каплю совести! — подтолкнув его в плечо, я выставила гостя на крыльцо и захлопнула дверь, привалившись к ней спиной, для верности.

— Виоль? — позвала меня тётя. — Будь добра, принеси мне книгу, Клод хочет, чтобы я ему почитала.

— Сейчас, тётя, — ответила я, понадеявшись, что больше в нашем доме не будет таких неприятных посетителей, как Элайдж Сморрет.

Но в полдень к нам явился особый гость.

Фьер Ламартеш собственной персоной. О его приходе Дебора сообщила, когда он только-только открывал калитку, заходя во двор дома. Служанка примчалась к нам с тетей с выпученными от страха глазами, а когда мы выглянули в окно, то увидели, что почти вся улица собралась за нашим забором — указывая на наш дом и что-то горячо обсуждая.

— Виоль, только спокойно, — приказала тётя и воинственно поправила чепец.

Но она волновалась. Я заметила, как дрожали ее руки. Сама я тоже чувствовала себя не лучше, но в отличие от тёти, просто рвалась поговорить с королевским дознавателем, чтобы выяснить — неужели правда, что мастер Рейнар арестован?!

— Добрый день, фьера Монжеро… форката Монжеро… — приветствовал нас королевский дознаватель, проходя в гостиную. — Сожалею, что опять потревожил вас. Как здоровье фьера Клода?

— Мой муж идет на поправку, благодарю, — чинно ответила тётя. — Вы пришли справиться о его здоровье? К сожалению, врачи пока запрещают ему принимать посетителей. Ему нужны покой и сон, и…

— Собственно, я пришел не к фьеру Монжеро, а к форкате Виоль, — любезно прервал тётю дознаватель.

Я замерла, сидя на самом краешке кресла.

— К моей племяннице? — спросила тётя, сразу приняв самый величественный и высокомерный вид. — По какому же вопросу? Это касается тех страшных убийств?

— Нет, речь пойдет не об убийце, — объяснил фьер Ламартеш, — а о нашем палаче.

— Что с ним? — выпалила я, и тётя быстро и строго посмотрела на меня, взглядом приказывая молчать.

— Его арестовали, — приветливо сказал дознаватель, — потому что на имя его величества поступило донесение, что мастер Рейнар удерживал некую благородную форкату у себя в доме сутки, допустив недозволенное. И ещё в донесении указано имя этой форкаты — Виоль Монжеро.

— Это неправда, — быстро ответила тётя, встав возле моего кресла и незаметно поглаживая меня по плечу. — Возмутительная ложь! Я заявляю, что моя племянница поехала к мастеру Рейнару лишь для того, чтобы спасти моего мужа, который, как вам известно, едва не остался калекой. Да, она провела ночь в доме мастера, но я свидетельствую, что в ту ночь мастер находился у нас, лечил моего мужа, и…

— Прошу прощения, фьера Монжеро, — опять перебил ее дознаватель, — но я хотел бы услышать эту историю из уст самой форкаты Виоль. Вы позволите? — он обернулся ко мне с улыбкой.

Так мог бы улыбаться волк, наткнувшись на зайца, попавшего в капкан.

— К вашему сведению, — опять бросилась на мою защиту тётушка, — опекуном форкаты Виоль является мой муж. Поэтому вам придется воздержаться от всяких расспросов до тех пор, пока фьер Клод не поправится. Только тогда…

— Не вводите меня в заблуждение, фьера Монжеро, — насмешливо скривился фьер Ламартеш. — Ваша племянница совершеннолетняя, и у нее нет опекуна. Она вполне может действовать на свое усмотрение и согласно своим убеждениям.

— Виоль еще очень молода! — возмутилась тётя. — Я не позволю…

— Тётя Аликс! — теперь уже я прервала её. — Позвольте всё рассказать. Мне нечего скрывать от господина дознавателя, и меня тревожит, что мастер Рейнар оказался в тюрьме по лживому доносу.

Фьер Ламартеш посмотрел на тётю, улыбнувшись еще шире.

— Разрешите ей, фьера Монжеро, — подсказал он. — Девушка хочет рассказать правду.

— Не волнуйтесь, тётя, — сказала я ласково. — За правду не казнят, вы же знаете.

— Виоль… — только и прошептала тётушка, а я уже начала рассказ.

Я рассказала, что украла коляску фьера Сморрета, так как все боялись отправляться за город. Рассказала, с каким трудом преодолела дорогу до дома палача, промокнув до нитки.

— Он поступил очень благородно, — говорила я, волнуясь все больше. Голос мой звенел, и глаза, наверное, были дикие, но дознаватель слушал благосклонно, и я верила, что помогу мастеру Рейнару избавиться от ложного обвинения. — Он уехал сразу же, после того, как предоставил мне кров и теплую одежду, и позаботился, чтобы я не заболела. Он дал мне лекарство и сразу уехал, а вернулся утром, и сразу уехала я.

— Я подтверждаю, — вставила тётя, но дознаватель даже не взглянул на неё.

— Верю вам, форката Виоль, — произнес он. — Значит, вы можете поклясться, что палач не дотрагивался до вас?

— Да! — воскликнула я пылко и тут же мучительно покраснела.

Воспоминания нахлынули, и прогнать их не было никакой силы: мастер Рейнар несет меня на руках в постель… мастер Рейнар распахивает на мне рубашку… кладет ладонь между моих грудей…

В гостиной повисла напряженная тишина. Тётя застыла, как статуя, боясь пошевелиться, а дознаватель нахмурился.

— Что с вами? — спросил он, буравя меня взглядом. — По-моему, милая форката, вы мне лжете.

Я ничего не могла с собой поделать — и краснела все больше. Впервые я не испытывала гордости от нашей фамильной черты — всегда быть правдивыми, что бы ни случилось. Монжеро говорят честно, а поступают еще честнее… Виоль, дурочка! Тетя была права! Если бы ты промолчала, то не навредила бы мастеру Рейнару еще больше.

— Форката? — фьер Ламартеш приподнял брови. — Отвечайте. Итак, палач прикасался к вам?

— Не совсем… — забормотала я, пытаясь найти выход из этой ситуации. — То есть он дотрагивался до меня… Но не в том смысле… Он сделал это, чтобы меня вылечить. Это было совсем не тем прикосновением, которым можно оскорбить…

— Объяснитесь, — потребовал фьер Ламартеш.

Он чуть подался вперед, и я поняла, что не могу противиться ему — меня как будто подталкивали к краю пропасти, принуждая говорить, и я не смогла промолчать.

— Виоль… — прошептала тётя, но я смотрела в глаза королевскому дознавателю и слышала её, словно издалека.

— Я промокла, — произнесла я каким-то чужим голосом, — мастер Рейнар побоялся, что начнется жар. Он лечил меня наложением ладоней. У меня потом остался ожог… вот здесь… — я снова покраснела, стыдливо указав на край своего корсажа.

— Чудесно, — саркастически сказал дознаватель, откидываясь на спинку кресла, и я жадно вздохнула, будто вырвалась из тесной клетки на свободу. — Всё чудесно, и его забота о вас похвальна. Только вот лечить благородных девиц полагается монахиням. Или дипломированным лекарям. Но никак не палачам. Благодарю, — он встал и поклонился тёте, потом мне, — прошу прощения, что побеспокоил.

— Что ему за это будет? — воскликнула я, вскакивая.

Дознаватель посмотрел на меня, и лицо его ничего не выражало. Оно было непроницаемым и тяжелым, как каменная тумба.

— Учитывая обстоятельства и его заслуги, — сказал он, и его тон показался мне оскорбительно равнодушным, — думаю, дело обойдется поркой. Я пришлю уполномоченных монахинь, фьера Монжеро, — произнес он, обращаясь к тёте, — чтобы они освидетельствовали вашу племянницу и составили протокол.

— Да… — прошептала тётя, нервно комкая платочек.

— Но это несправедливо! — бросилась я следом за дознавателем, который пошел к выходу. — Мастер Рейнар помог мне, спас дядю… И за это его накажут?!

— Таков закон, — сказал фьер Ламартеш. — И палач — как слуга закона, знает лучше всех, что ожидает нарушителей. Но не переживайте, форката, небольшая порка — это не смертельно. Скорее всего, обойдется даже без оглашения, чтобы не компрометировать вас и вашу семью. Ведь насколько я знаю, у вас скоро помолвка с фьером Сморретом?

Помолвка?.. Я услышала об этом, но тут же забыла, потому что сейчас меня беспокоило нечто совсем другое. Сейчас все мои мысли были с мастером Рейнаром, который пострадал из-за меня.

Я преградила дорогу фьеру Ламартешу так решительно, что тётя приглушенно ахнула и затрясла за спиной дознавателя руками, призывая меня остановиться. Возможно, это был разумный совет, но для меня остановиться было сродни предательству.

— Есть способ избежать наказания? — спросила я прямо. — Ответьте!

Дознаватель скупо улыбнулся, а тётя подбежала ко мне и что-то зашептала, обняв меня за талию и пытаясь увести. Но я не поняла ни слова из того, что она говорила.

— Подождите, тётя Аликс! — я дёрнула плечом, не двигаясь с места. — Отвечайте, фьер!

Дознаватель прищурился, усмехаясь уголком рта.

— Вы очень добрая девушка, — промолвил он мягко. — Но мастера Рейнара помилуют только в одном случае — если он прикасался к вам на законных основаниях…

— Виоль! — почти простонала тётя, но я опять дёрнула плечом.

— Что это значит? — потребовала я от дознавателя более определенного ответа. — О каких законных основаниях идет речь?

— Если бы вы были его невестой или женой…

Эти слова произвели на меня впечатление сродни выстрелу из пушки в голову. Раз — и не осталось ни одной мысли. Только оглушающая пустота.

Фьер Ламартеш сделал полупоклон в мою сторону, и усмешка проступила явнее.

— Но это глупость, конечно, — произнёс он.

— Конечно, — торопливо поддержала его тётя. — Виоль, девочка моя, тебе надо присесть. Ты слишком потрясена…

— Позаботьтесь о форкате, — любезно посоветовал дознаватель. — Всего доброго.

Он обошел меня и удалился, а я продолжала стоять, глядя в стену перед собой.

— Виоль! — хлопотала вокруг меня тётя, поглаживая по плечам. — Да что на тебя нашло? Мастера Рейнара конечно, очень жаль, но…

Я очнулась и в третий раз дёрнула плечом, сбрасывая тётину руку.

— Не допущу, чтобы его наказали, — сказала я твёрдо, и сразу же успокоилась. — Не имею права допустить. Он и так страдает из-за своего статуса, а тут ещё такое — наказание за помощь. И это я уговорила его помочь.

— Виоль! — тетя вцепилась в меня, пытаясь удержать. — Опомнись!

— Да, вы все правильно поняли, тётя, — ответила я, заставляя её разжать пальцы. — Именно так и должна поступить Монжеро!

Я вырвалась из тётушкиных объятий и бросилась за королевским дознавателем, не слушая причитаний и вздохов, что летели мне вслед.

Промчавшись мимо опешившей Деборы, я выскочила во двор в домашних туфлях, распахнула калитку и догнала фьера Ламартеша уже на улице.

— Я не рассказала вам ещё кое-чего! — выпалила я, встав перед ним и не давая пройти.

Он ничего не спросил, ничего не ответил, а лишь смотрел — спокойно, безо всякого выражения, но где-то в глубине светлых, почти белёсых, глаз вспыхнули искорки. Он ждал моего признания.

И я не стала испытывать его терпение.

— В ту ночь, когда я приехала к нему за помощью, — сказала я, не обращая внимания на прохожих, которые будто невзначай остановились рядом, — в ту ночь мастер Рейнар предложил мне стать его женой, и я согласилась.