12. Невеста палача

Новость о том, что я объявила себя невестой палача, облетела город в один день.

После обеда мы с тётей хотели прогуляться, но вынуждены были сразу же вернуться домой, потому что на меня смотрели, как на двухголовое чудовище, а уличные мальчишки свистели и улюлюкали, высовывая язык и изображая висельников.

Едва мы успели войти в дом, как примчалась Лилиана, и мне пришлось выдержать настоящую битву с сестрой. Лилиана стенала и плакала, падала в обморок, умоляла и проклинала меня, а тетя хранила молчание, сразу постарев лет на десять. Еще предстояло рассказать все дяде.

— Ты понимаешь, что ты наделала?! — кричала Лилиана. — Ты опозорила не только себя! Но и нашу семью! Ты всех опозорила!

— Говоришь, так как будто я совершила преступление, — сказала я спокойно.

— Ты совершила нечто более ужасное!

— Не согласна с тобой.

— Прекрати выть, Лил, — сказала вдруг тетя резко, и сестра замолчала, удивленно уставившись на неё. — Что сделано, то сделано. С точки зрения справедливости и милосердия, Виоль поступила совершенно правильно. И ты нее вправе упрекать её.

— Тётушка! — возопила Лилиана. — Не верю, что вы это говорите!

— Придется поверить, — сказала тётя жёстко.

— У меня такое чувство, будто вы сошли с ума! — сестра снова расплакалась, топнула и вылетела вон, громко хлопнув дверью.

— Без неё спокойнее, — тётя попыталась улыбнуться, но я видела, как обозначились морщинки между её бровей и от крыльев носа к углам рта.

Я совершенно не знала, что ей сказать. Поблагодарить за поддержку? После того, как по моей вине произошел этот скандал, любые благодарности выглядели странно. Попросить прощения? Но разве я совершила что-то дурное?..

В гостиную испуганно заглянула присмиревшая Дебора.

— Вот, — почти прошептала она, протягивая мне коробочку, перевязанную шнуром для писем и опечатанную красной печатью, — прислали от фьера Сморрета.

Подарок от доносчика. Очень вовремя.

Чтобы потянуть время перед разговором с тётей, я сломала печать, развязала шнурок и открыла коробочку. Внутри лежала моя лента — та самая, которую Элайдж Сморрет когда-то украл у меня из прически. Короткая записка: «Возвращаю. Прощайте».

Я закрыла крышку, но недостаточно быстро — тётя увидела возвращенный подарок и прочитала записку.

— Небеса святые… — вырвалось у нее, и морщины пролегли глубже.

— Надо выстирать и подарить Деборе, — сказала я, бросая коробочку на стол. — Никогда не надену эту ленту. Мне противно даже прикасаться к ней.

— Виоль… — тётя с беспокойством подалась вперёд. — Ты говоришь искренне?

— Абсолютно, — подтвердила я.

— Мне казалось, он тебе нравился… Фьер Сморрет…

— Мне тоже так казалось. Но… показалось.

— Я всё понимаю, Виоль, — тётя горестно покачала головой. — Но лишь бы ты не пожалела об этом решении.

Ничего не ответив, я обняла её, она погладила меня по руке, и это оказалось лучше всех слов.

— Не представляю, как всё это воспримет Клод… — вздохнула тётя.

Разговор с дядей мы решили отложить на утро, а вечер провели в гостиной. Тётя пыталась вязать, но то и дело роняла вязанье на колени, смотрела на меня и вздыхала. Я читала книгу и делала вид, что не замечаю этих взглядов.

Когда после ужина зажгли свечи, и я уже собралась идти в спальню, пожелав тёте спокойной ночи, появилась Дебора и сказала, запинаясь:

— Фьера Аликс… Там пришел палач…

Мы с тётей переглянулись, и я ответила первая:

— Дебора! Пригласите, пожалуйста, мистера Рейнара. Мы ждём его.

Тётя, помедлив, кивнула.

Служанка удалилась, а через несколько секунд дверь гостиной открылась, и вошёл сартенский палач, держа в руке шапку.

Как всегда, он был в маске.

На нем был черный камзол, и я невольно остановила взгляд на петлице — когда-то я украсила ее веточкой боярышника. Это было в майскую ночь…

— Добрый вечер, — произнес палач отрывисто и продолжал, даже не выслушав наших приветствий: — Прошу прощения, фьера Монжеро. Разрешите поговорить с форкатой Монжеро наедине?

Тётя, только что смотревшая на меня с сожалением, теперь кивнула с великолепной невозмутимостью:

— Конечно, мастер. Я рассчитываю на ваше благоразумие, — она кивнула мне и величественно проплыла к выходу, попутно утащив за собой Дебору, которая топталась у порога, разглядывая палача с восторгом и ужасом.

Когда дверь за ними закрылась, палач сделал два шага по направлению ко мне, но остановился, будто налетел на невидимую стену. Я продолжала сидеть в кресле, бессмысленно перелистывая страницы книги, и ждала, пока он заговорит.

— Что же вы натворили, форката? — спросил палач устало, бросив шапку на стол.

— Разве я сказала неправду? — ответила я почти с вызовом.

Мой порыв не произвел на него впечатления.

— Я ценю вашу доброту, но не следовало вредить себе. Несколько ударов кнутом я преспокойно бы пережил, но как мне быть сейчас?

— А что такое? Я смущаю вас в качестве жены?

— А я не смущаю вас в качестве мужа? — произнес он резко, и его глаза сверкнули из-под маски. — Вы добры и отважны, но вы не знаете, на что обрекаете себя.

— Вы такой ужасный человек? — я храбрилась, но заметила, как трясется книга в моих руках и поспешила отложить её, а сама встала, сцепив руки за спиной. — Я не поверю этому. Не поверю ничему плохому о вас.

— А зря, — сказал он. — Возможно, вы не знаете, какая участь ожидает женщин, которые согласились стать женами палачей? Я вам объясню. Гражданства у вас, конечно, никто не отберет, но дети палача лишены гражданства, как и отец. Это значит, что у них не будет никакой защиты. Потому что за убийство негражданина наказывают не по закону, а на усмотрение мэра города. Моего отца убили родственники преступника, которого он казнил, и виновный не понёс наказания. Отделался штрафом. Большим штрафом. Прежний мэр дорого оценил жизнь моего отца. Так дорого, что смог построить себе замок на морском побережье. Чтобы вам было известно, детям палача не позволено ходить в церковь и в школу. Сверстники будут презирать их, дразнить и бросаться камнями. Детям палача один путь — тоже в палачи. Вы знаете, как стать палачом? — он сделал ещё шаг по направлению ко мне и теперь мы стояли друг перед другом на расстоянии вытянутой руки.

Я видела, как порывисто вздымается и опускается его грудь. Он волновался, хотя и пытался это скрыть. Я молчала, не мешая ему выговориться, и он продолжал.

— С десяти лет я помогал отцу — присутствовал на всех казнях, подавал ему меч, мылил веревку, помогал снимать одежду с трупов. Наблюдал за пытками — ведь палачу надо уметь пытать людей. Причинять им боль — дикую, невыносимую, но не убивать, если не было приговора. Лет с тринадцати я начал тренироваться на животных — отрубал головы курам, ягнятам, телятам. Потом в восемнадцать мне разрешили провести первую казнь. Вы знаете, что толпе нет дела, какая казнь у палача по счету — первая или десятая? Бывали случаи, что палача убивали на месте, если у него подводила рука, и он отрубал голову не с первого раза… Вы знаете об этом?

— Да, мне говорили, — ответила я кротко. — Если с трех раз не отрубить голову…

— Вот именно, — перебил он меня. — Поэтому я хочу, чтобы завтра вы пошли в мэрию и сказали, что не желаете нашего брака. Причин у вас никто спрашивать не станет.

— И что?

— И никакого брака не будет. Вы выйдете за молодого Сморрета, как и планировали.

— А вы?

— За меня не беспокойтесь, — он усмехнулся, заметно расслабившись.

Наверное, решил, что уже переубедил меня.

— Вас высекут, — сказала я голосом монашки.

— Не смертельно, поверьте мне, форката. Такое бывало и раньше, и я прекрасно всё пережил.

— Раньше? — я вскинула на него глаза, но оставила этот разговор на потом и твёрдо сказала: — Нет, мастер Рейнар. В мэрию я не пойду. Это вопрос справедливости.

— Это вопрос вашего счастья, глупая девчонка! — вдруг вспылил он. — Подумайте о своих детях, если не хотите подумать о себе! Хотя можно и о себе. Вы красивы, молоды, весь мир перед вами. Хотите оказаться запертой в моем доме? Чтобы никто с вами не разговаривал? Не будет больше поездок на пикник, ухаживаний со стороны галантных господ… Не будет ничего, Виоль! Поймите! — он порывисто схватил меня за руку, сжал, царапая мою кожу твердыми мозолями.

От его ладоней горячие волны пробежали по телу, и я поняла, что всё делаю правильно.

— Вы приносите себя в жертву, — продолжал убеждать мастер Рейнар. — Вы даже лица моего не видели, а уже согласились!

— Снимите маску, — попросила я.

Он замолчал на полуслове, словно не веря тому, что услышал.

— Я хочу увидеть ваше лицо. После всего, что произошло, я имею на это право. Вы так не считаете?

Палач отступил от меня, отвернулся, а потом поднял руки к затылку.

Мучительно долго он развязывал кожаные тесемки, помедлил, а потом снял маску и положил ее на стол, но продолжал стоять ко мне спиной.

— Посмотрите на меня, Рейнар, — я впервые назвала его просто по имени. И получилось так легко и естественно, будто я делала это всю жизнь.

Он оглянулся.

Посмотрел через плечо, а потом повернулся ко мне — уже не прячась за свою маску, открывшись передо мной.

Он был гораздо моложе, чем мне казалось. Ему было не больше двадцати пяти лет. А я-то думала, что ему за тридцать.

Я жадно разглядывала тонкие черты, темные миндалевидные глаза, черные брови вразлет — прямые, как крылья парящей птицы.

Точеный нос с крепкими ноздрями, высокие скулы…

Сартенский палач был удивительно красив. Природа щедро одарила этого человека, дав ему помимо прекрасной души прекрасное тело и не менее прекрасное лицо. Что там миндальная красота фьера Сморрета!.. Только сейчас я поняла, что значит настоящая мужская красота.

Кожа у палача была смуглой, но светлее, чем на руках и шее, и красноватая на скулах и переносице — от маски. А на лбу у него было клеймо в виде литеры «Т».

— Вы не о таком муже мечтали, верно? — сказал палач, криво усмехнувшись, когда я задержала на клейме взгляд. — Всех палачей, которые официально вступают в должность, клеймят, как убийц.[1] В рану после ожога втирают раствор чернильных орешков, чтобы знак остался навсегда. Мой отец сам поставил мне это клеймо. Не доверил никому. Я бы тоже никому не доверил своего сына. Поставить клеймо — это надо иметь опыт. И твердую руку, чтобы не дрогнула. Если сдвинуть печать, ожог получится смазанным, придется ставить клеймо заново.

— Замолчите, — приказала я ему.

Он послушался, озадаченно нахмурившись, а я подошла ближе, рассматривая его лицо.

Как же он красив! Испытываешь физическое наслаждение от такой красоты!.. Я взяла его лицо в ладони, погладила щеки, нос, прочертила кончиком пальца брови, коснулась губ…

В моих руках сартенский палач замер, задержав дыхание.

— Если вы закончили осмотр, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло, — я надену маску.

— Если вы не на казни, — возразила я, — маска вам больше не понадобится.

Я сняла со своей шеи черную ленту с приколотой брошкой, отстегнула брошку, положила ее рядом с маской, и повязала ленту палачу на лоб, закрывая клеймо.

— Имейте в виду, — сказала я строго, — не желаю, чтобы мой муж прятал от меня лицо. И от других… тоже не желаю. У вас такое красивое лицо, Рейнар, нельзя его прятать. Вы стеснялись клейма? Мне жаль, что вам причинили боль. Я ненавижу тех, кто придумал такое правило — клеймить палачей. Но как бы там ни было, это — часть вас. И я принимаю это, как то, что у вас черные волосы, тёмные глаза… Я не смею просить вас открыться всем и сразу. Но если вы будете носить эту ленту…

— Вы не слышали, что я вам сейчас объяснял? — спросил он.

Он смотрел на меня изумленно, словно пытался понять, что происходит, но это ускользало от его понимания.

— Слышала, — ответила я небрежно. — И остаюсь при своем решении.

— Остаетесь при… — он шумно выдохнул, на мгновение прикрыл глаза и потер переносицу, а потом снова взглянул на меня. — Но вы — благородная девица, аристократка. Ваша жизнь…

— Это моя жизнь. И ею вправе распоряжаться только я. Вы понапридумывали себе Бог знает чего, — я засмеялась, потому что растерянный палач, называющий меня благородной аристократкой, был и в самом деле забавен. — Я вовсе не так благородна, как вы решили, Рейнар. Мой предок был всего лишь безземельным рыцарем, а отец служил аптекарем в провинциальном городке, и даже приданого мне не оставил. Родители умерли, так что я сама себе хозяйка. Тётя поддержала меня. Дядя, я уверена, возражать не станет. А если и станет, решение принимаю только я. Он мне даже не опекун. Если лишит меня приданого — вас ведь это не смутит?

Он молчал, я повторила вопрос, и палач, как завороженный, отрицательно покачал головой.

— Вот и славно, — я положила руки ему на плечи — так давно мечтала это сделать, и теперь наслаждалась прикосновением, ощущая ладонями каменные мышцы под тканью камзола. — Если вы думаете, что меня испугает жизнь в вашем доме — то зря. Уверена, я прекрасно там обживусь и не доставлю вам никаких хлопот.

— Вы? Хлопот? Мне? — спросил он и посмотрел сначала на одну мою руку, потом на другую.

— Вы мне нравитесь, — продолжала я храбро, — нравились даже тогда, когда были в маске, а теперь нравитесь ещё больше. Надеюсь, я вам тоже не противна…

— Вы? Противны? — казалось он утратил способность говорить осмысленно и связно.

— Не противна ведь? — спросила я нарочито весело, но втайне затряслась, как заячий хвостик.

Он взял меня за руки и по очереди поцеловал — но опять не так, как благородные фьеры. Его губы коснулись одной моей ладони, потом другой — обжигая, распаляя, заставляя думать о том, что раньше было под запретом…

— Я заметил вас с самого первого дня, как вы появились в городе, Виоль, — сказал палач. — И даже ещё раньше. Там, у реки. Вы так прекрасны, что я о вас и мечтать не смел. И сейчас не смею. Еще раз прошу — одумайтесь…

— Не разговаривайте со мной, будто я сошла с ума, иначе — рассержусь, — пригрозила я. — Решение принято, и вы не смеете мне отказать. Иначе я буду опозорена, а это уже не смешно.

— И сейчас не смешно, — ответил он эхом. — А дети? Вы подумали о ваших детях?

— О наших, Рейнар, — поправила я терпеливо. — И не надо нагнетать. Наши дети вполне смогут реализовать себя в жизни. То, что было нормально при вашем отце, сейчас уже пережитки прошлого. Я уверена, что никто никогда…

— Ни слова больше, — сказал он и положил указательный палец мне на губы — словно припечатал. — Я понял, вы та еще упрямица. Хорошо. Я знаю, что делать. Уже поздно, мне пора.

Он взял шапку и направился к порогу.

— Вы не станете отказываться от меня? — выпалила я ему вслед.

Он оглянулся, окинул меня с головы до ног странным взглядом — тягучим, жарким, мечтательным, и покачал головой:

— Нет, форката. Я был бы безумцем, если бы отказался. Да это и невозможно — после того, что вы заявили королевскому дознавателю при свидетелях. Но не беспокойтесь, я буду защищать вас.

— Мне ничего не угрожает, — возразила я.

— Понадеемся на это, — сказал он и ушел.

Его маска осталась на столе.

[1] От «tueur» — человекоубийца.