17. Призвать к ответу

Началась моя новая жизнь в доме сартенского палача, и я понемногу привыкала к ней, делая вид, что ночные отлучки мужа — это необходимость, а не что-то странное. Ведь именно так должна вести себя хорошая жена — во всем поддерживать мужа, не усложнять ему жизнь и… во всём верить. Тётя Аликс сказала, чтобы я доверилась Рейнару.

Хотя мне очень нелегко давалось подобное доверие. И смирение.

Зато мы вместе с Рейнаром посетили городской рынок, и все смотрели на нас, вытаращив глаза. Рейнар шел без маски, прикрыв клеймо лентой, но от этого привлекал к себе не меньше внимания.

Я улыбалась, заговаривая с торговцами, и всем своим видом показывала, что не происходит ничего из ряда вон выходящего. Я покупала муку и крупу, зелень и свежую рыбу, и ни один из торговцев не отказал нам в покупках. Некоторые даже отвечали, но большинство молчали ошарашено и торопились быстрее нас рассчитать.

Рейнар тоже был им под стать — не произнес ни слова, и только кивал, когда я подкладывала в корзину, которую он нес, сверток за свертком.

— Ну вот, теперь можно и домой, — сказала я, когда все покупки были сделаны.

Мы свернули с оживленных торговых рядов, чтобы не толкаться в толпе, и я снова увидела Лилиану.

Всё-таки, Сартен — очень маленький город, раз мы постоянно сталкивались с сестрой.

Лилиана стояла под руку с мужем, и они оба смотрели на меня и Рейнара, как на прокаженных.

— Идемте, — сказала я строго и потянула Рейнара за собой, не поприветствовав сестру даже на расстоянии.

Я не знала, заметил ли Рейнар Лилиану, но даже если и так, он ничего не сказал об этом, а вечером снова улизнул, отговорившись, что надо найти какие-то редкие травы, которые собирают в полнолуние.

Следующую ночь я тоже провела одна, и следующую… Рейнар приходил ненадолго, переодевался, иногда наскоро ел, и опять уходил. Неужели это его постоянный ритм жизни? Тогда удивительно, как я смогла застать его дома прошлой осенью, когда пострадал дядя, на Рождество…

Ночами я не могла уснуть — ворочалась и вздыхала, гадая, почему мой муж ведет себя так странно. И утром Клодетт, которая пришла помочь мне со стиркой, заметила, что я очень бледная.

— Не заболели ли вы? — спросила она встревожено. — А по утрам вас не подташнивает? Говорят, когда женщина ждет ребенка, она плохо чувствует себя по утрам.

Ее непритворное участие стало последней каплей, и я расплакалась, уткнувшись лицом в передник.

Слово за слово, Клодетт вызнала причину моих слез и рассмеялась. Я забыла плакать и удивленно уставилась на нее.

— Значит, Рейнар играет в благородство? — сказала она с усмешкой. — Что ж, это на него похоже. А я-то гадала, почему он так легко разрешил вам его захомутать!

— Простите… — возмутилась я.

— Только не говорите, что он уговаривал вас выйти за него замуж, — отмахнулась от моего возмущения Клодетт. — Готова поспорить, он умолял вас одуматься, не приносить себя в жертву и ля-ля-ля.

Я опустила голову, покраснев до корней волос, и Клодетт удовлетворенно хмыкнула.

— Можете быть уверены, — сказала она доверительно, — сейчас этот глупыш мучается сильнее, чем вы. Он даже боится остаться с вами под одной крышей, это лучше всего говорит о мужской страсти.

— О страсти?! — вскинулась я. — Он спокойный, как вот это вот корыто! — я пнула корыто, в котором лежали замоченные простыни.

— Не верьте его спокойствию — он горячий, как огонь, — Клодетт смотрела на меня лукаво. — Он с детства был таким.

— Хотела бы я это увидеть, — сказала я с горечью.

— Вы уверены? — Клодетт покачала головой. — Уверены, что хотите узнать его огонь? Назад дороги не будет, моя девочка.

Она впервые назвала меня так, позабыв об уважительно-пафосном — «фьера». И я снова расплакалась — на этот раз сердито.

— Почему вы спрашиваете? — спросила я, вытирая слезы, которые катились градом, и остановить их не было никакой возможности. — Ведь я вышла замуж, какая еще дорога назад?!

— Вы можете потребовать развода за то, что муж не выполнил супружеский долг.

Эти слова прозвучали для меня, как гром с ясного неба.

- Никогда! — гневно ахнула я, прежде чем подумала.

Клодетт посмотрела на меня, и взгляд ее смягчился. Так смотрела на меня тётя — с любовью, с нежностью, с затаенной грустью, и я всхлипнула, чувствуя себя маленькой и бесконечно несчастной девочкой.

— Вы и правда любите его? — спросила Клодетт.

Я опустила голову и несколько раз кивнула, стесняясь произносить это вслух.

— Говорили ему об этом?

Я отрицательно покачала головой.

— Тогда скажите, — предложила Клодетт. — Спросите прямо — намерен ли он стать вашим мужем по-настоящему. Это лучше, чем делать вид, что ничего не происходит и плакать тайком.

— Да, скажу, — произнесла я медленно, обдумывая ее совет и соглашаясь. Действительно, этот вопрос — не дамские пустые разговоры о покупке кружев или штопальных иголок. Почему я должна молчать?

— Вот и скажите.

— Да, сегодня за ужином я скажу ему…

— Не за ужином, глупышка, — рассмеялась Клодетт. — Наденьте самую красивую ночную рубашку и зайдите к нему в комнату без стука.

Время до вечера я провела, как в лихорадке. Рейнар приехал на закате, пожелал мне доброй ночи и поднялся к себе, чтобы переодеться. Я метнулась в свою комнату и надела ночную рубашку, которую подарила мне тётя — из тонкого шелка, в оборках, лёгкую и полупрозрачную, как паутинка. Но идти к мужу в таком виде я застеснялась и набросила поверх рубашки халат, затянув его на талии пояском.

Я решительно подошла к двери комнаты мужа и, как советовала Клодетт, распахнула ее, не постучавшись.

Рейнар стоял у кровати в одних штанах и как раз собирался надеть рубашку, но не успел. В любое другое время я была бы потрясена, и испугана, и взволнована, но не сейчас. Вернее, я была очень взволнованна, но совсем по другой причине, чем увидев полуголого мужчину так близко.

Захлопнув за собой дверь, я подошла к мужу и остановилась перед ним, воинственно сжимая кулаки.

— Почему вы избегаете меня? — спросила я, и голос от злости сорвался. — Мы женаты уже неделю, а вы уходите каждую ночь.

— Я же говорил вам… — Рейнар отвел глаза, надевая рубашку, и я немедленно поняла, что сейчас услышу обычные отговорки.

— Не верю! — выпалила я. — Не верю ни одному слову про больных! Можно подумать, разом слегли все окрестные деревни! Это предлог, Рейнар!

Я подскочила к мужу и встала лицом к лицу с ним, распаляясь гневом всё сильнее. То, что он не стал переубеждать, что я ошибаюсь, ещё больше разозлило и возмутило меня.

— Можно подумать, — я старалась сохранять спокойствие, но это уже плохо получалось, — я выжила вас из собственного дома. Где вы ночуете? В лесу? Под ракитовым кустом? Или у Клодетт? Или… в Нижнем городе, в веселых кварталах?

— Не волнуйтесь… — начал он, но я перебила его.

— Я — ваша жена и требую ответа. Я требую, чтобы вы ночевали дома, чтобы вы…

— Это невозможно, — теперь он перебил меня, и я увидела, как его губы сжались в тонкую полоску — сурово, непреклонно.

— Невозможно — что? — спросила я, испытывая дикое желание схватить его за рубашку и хорошенько встряхнуть.

— Послушайте, — он потер лоб, собираясь с мыслями. — Вы с ума меня сводите. Лучше бы вам отправиться спать, время уже позднее.

— Не уйду, пока не объяснитесь. И не дам вам сбежать, — сказала я страстно и в подтверждение своих слов схватила его за руку.

Конечно же, вздумай он вырваться — я не смогла бы его удержать. Но муж не собирался вырываться, а только быстро и коротко вздохнул, уставившись в пол.

— Не молчите, — требовала я ответа, — иначе я воображу себе невесть что из-за вашего странного поведения.

— Вы зря волнуетесь, — повторил он. — Я ведь обещал защищать вас.

— И что?..

— И буду защищать, — он посмотрел мне прямо в глаза, и взгляд его смягчился и потеплел. — Я так решил. Если в браке семь лет не будет детей, мы сможем развестись, и вы станете свободной. И никто не посмеет вас упрекнуть. Таких разводов сейчас достаточно много, на них уже никто не обращает внимания.

Мне понадобилось время, чтобы это осмыслить.

— Семь лет?! — произнесла я потрясенно. — Вы обрекаете нас на лживую жизнь на семь лет?

— Так будет лучше, — он потихоньку освободил руку из моих пальцев и принялся застегивать пуговицы на своей рубашке. — Вы и так пожертвовали ради меня слишком многим. Теперь моя очередь позаботиться о вас. А если вы подадите на развод по причине, что фактически брак не был заключен — то и семи лет ждать не надо. Всего лишь десять месяцев. Фьер Монжеро подготовит иск.

Я впилась в него взглядом, начиная кое о чем догадываться.

— Мой дядя? — спросила я, чувствуя, как за плечами разворачиваются огненные крылья. Сейчас мне хотелось не просто встряхнуть мужа, а ударить, и не один раз. — Мои тётя и дядя обо всём знали? Что вы будете избегать меня, и я рано или поздно соглашусь на развод?

Он не ответил, но теперь его ответов и не требовалось.

— Так вы в сговоре, — я сухо засмеялась, понимая, что меня выставили настоящей дурочкой. Решили всё за меня, не спросив, не поинтересовавшись, чего хочу я. — Вот почему тётя совершенно не волновалась, отправляя меня с вами после свадьбы. Я беспокоилась, спрашивала у неё о первой брачной ночи, а она посоветовала довериться вам. Вы оправдали её доверие, Рейнар!

— Иначе я не мог, — глухо сказал он.

— Только моего доверия вы не оправдали!

— Я обсудил это с фьером Монжеро, и он полностью меня поддержал. Это ради вашего блага.

Я слушала и не верила, что слышу это. Они обсудили, они решили, они рассчитали, как для меня будет лучше…

— А меня вы спросили? Что я считаю благом для себя? — сказала я гневно. — Мои дядя и тётя не смели вмешиваться в нашу жизнь. В нашу, Рейнар!

— Вы слишком молоды и…

— А вы, как будто, столетний старик! — я почти кричала. — Я требую исполнения супружеского долга! Иначе пожалуюсь прелату! Или сразу — самому королю!

Я хотела схватить его, затрясти, ударить, но не сделала ни первого, ни второго, ни третьего. Зато Рейнар схватил меня за плечи и сжал, как будто с трудом сдерживаясь, чтобы не встряхнуть меня.

При свете свечей глаза его казались золотистыми, похожими на бурлящее расплавленное золото. Я вся горела от обиды и возмущения, но утонула в этих глазах, уже уступая, покоряясь, проигрывая…

— Вы так хотите палача? — спросил он, и по моему телу пробежала сладкая дрожь — оттого, как он прикасался ко мне, как смотрел, оттого, как звучал его голос — чуть хрипловато, вкрадчиво…

— Я хочу своего мужа, — сказала я твёрдо. — А палач вы или целитель — это второй вопрос.

Он помолчал, глядя внимательно, испытующе, словно оценивал — можно ли мне верить, и не сошла ли я с ума. Он коснулся ладонью моей щеки, посмотрел на мои губы…

— Вы хотите меня? — произнес он тихо, и я задрожала так, что он поспешил меня обнять, пытаясь согреть.

Но я дрожала не оттого, что замерзла.

— Мы — муж и жена, Рейнар… — прошептала я, испытывая томление только стоя рядом с ним, прижимаясь к нему. — Я поклялась у алтаря…

— Не надо, — остановил он. — Не желаю слышать этот лепет. Вы слишком добры, я это понял. Поэтому спрашиваю еще раз — вы хотите меня? Не потому что я — ваш муж, из жалости или из принципа… Виоль…

Он назвал меня по имени, и я вскинула глаза, чувствуя, как сердце затрепетало радостно и нежно.

— Мне очень нелегко быть рядом с вами, — продолжал он. — Только смотреть, не смея прикоснуться… Поэтому я сбегал, боялся не удержаться. А теперь, когда вы рядом, и говорите такие слова…

— Вам никто не запрещает прикасаться к своей жене, — зашептала я торопливо. — Это ваше законное право, Рейнар!

— Виоль, — он снова остановил меня, на этот раз положив указательный палец на мои губы. — Не надо постоянно напоминать мне, что вы — жена палача. Я хочу слышать не жену палача, я хочу услышать Виоль Монжеро…

Он убрал руку, ожидая, что я отвечу.

— Вы хотите услышать Виоль Монжеро? — спросила я шепотом, глядя ему в глаза.

— Да, — так же прошептал он.

— Но она не сможет вам ответить. Ведь Виоль Монжеро больше не существует. Нравится вам или нет, но есть Виоль ди Сартен. И она желает вас всей душой, всем телом…

Он обнял меня за талию, прижимая к себе все крепче.

— Я желаю только вас, Рейнар, — сказала я, кладя руки ему на плечи. — И то, что вы стали моим мужем — это счастье для меня. И теперь я хочу попросить…

— О чем? — ответил он хрипло и с такой готовностью, что я не сдержала улыбки.

— Снимите с меня подвязку. Как полагается мужу.

Я чуть отстранилась, и он выпустил меня из кольца своих рук.

Отступив на шаг, я приподняла подол рубашки, сначала до середины икр, потом до колен и, наконец, показала подвязку, удерживавшую чулок.

Рейнар опустился передо мной на колено и потянул за краешек подвязки, взяв его двумя пальцами, как будто подвязка была не шелковая, а хрустальная. Узелок распустился, и белая лента, отороченная кружевом, оказалась в руке моего мужа.

Он крепко сжал ее, сминая тонкую ткань, положил на стол, а потом коснулся ладонью моей ноги повыше чулка.

— Можете снять и чулок, — подсказала я шепотом, потому что голос вдруг мне изменил — стал хриплым, и я облизнула пересохшие губы, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть волшебного мгновения.

Мужская рука скользнула вниз, снимая с меня чулок — и это прикосновение меня обожгло, хотя ладонь Рейнара была не горячее обычного, а потом он поцеловал меня в колено и прижался к нему щекой.

Я чувствовала его дыхание на своей обнаженной коже, видела, как порывисто и тяжело он дышит, словно сдерживая себя из последних сил.

— Ещё не сказала вам кое-чего, — зашептала я.

Муж поднял голову и взглянул мне в глаза, и от этого взгляда я задрожала в сладком предвкушении, потому что в нем было всё — обещание, клятва, надежда и… страсть.

— Чего же вы не сказали? — спросил Рейнар, и от звука его голоса я задрожала сильнее.

— Не сказала, что люблю вас, — выпалила я прежде, чем смелость окончательно покинула меня. Странно, но легче было признаться в страсти, чем в любви. Я постаралась, чтобы мое признание прозвучало шутливо — вдруг сартенский палач не захочет на него ответить, поэтому продолжала: — Я говорила вам об этом во время венчания, но мне кажется, вы не расслышали. Поэтому повторю.

Он поднялся, встав передо мной лицом к лицу, и осторожно раскрыл халат на моей груди, посмотрев на мою ночную рубашку.

— Это для меня? — спросил он.

— Сегодня всё для вас, Рейнар, — сказала я уже серьезно и повела плечами, сбрасывая халат на пол. — Если вы и правда дорожите мной и…

— Вам известно, что я влюблен в вас без памяти, — перебил он, я затаила дыханье, а он добавил — тихо и почти с угрозой: — Мне кажется, вы играете со мной.

Но его рука уже легла на мою грудь, погладила…

И опять огненный поток захватил меня. Я словно купалась в огненных волнах, наслаждаясь прикосновениями, которые становились всё смелее, всё жарче… А когда Рейнар легко сжал руку, коснувшись соска, который стал особенно чувствительным, наслаждение стало таким сильным, что я застонала, и сама испугалась своего стона.

Рейнар сразу убрал руку, и я испугалась ещё больше — что сейчас он снова сбежит, бросит меня одну…

— Это вы играете, — сказала я с упреком.

Он только молча покачал головой, но глаза его говорили больше. Гораздо больше. И я совсем осмелела и спросила:

— Можно ли мне сделать с вами то, что вы только что делали со мной?

— Можете делать со мной все, что вам угодно, — ответил он, не сводя с меня горящих глаз. — Я давно в вашей власти, и вы знаете это.

Получить в свое собственное распоряжение такое прекрасное тело было заманчиво, но я сразу растерялась, совершенно не зная, что делать и как распорядиться таким щедрым даром.

Точно так же, как Рейнар, я раздвинула края его рубашки и погладила его голую грудь. Мышцы под моей ладонью напряглись, а сам палач стиснул зубы, но не двинулся с места. Он стоял, как каменный, и в самом деле позволяя мне делать всё, что пожелаю.

Я пошевелила пальцами, а потом призналась со вздохом:

— Рейнар, я понятия не имею, что надо делать. А вы знаете?

— Знаю, — ответил он и улыбнулся.

Эта улыбка обрадовала меня и заставила чувствовать себя свободнее. Но в то же время и насторожила.

— Откуда знаете? — спросила я требовательно. — Вы же говорили, у вас нет женщины.

— Но я с шестнадцати лет собираю налоги в публичных домах. Насмотрелся всякого.

Слушать это было неприятно, и я испытующе посмотрела на мужа, пытаясь разгадать, зачем он сказал то, что сказал.

— Думаете вызвать во мне отвращение? — сказала я, подумав. — Рейнар, мне нет дела, кто вы и чем занимаетесь. Это — ваша работа, и я отношусь к ней с уважением и пониманием. А вы — мой муж. И я буду любить вас, что бы вы ни говорили, что бы ни делали…

— Будете любить? — спрашивает он. — Вы, правда, любите меня, Виоль?

То, как он произносил мое имя, было ещё одной изысканной лаской. Я положила ему на грудь обе руки и погладила — вверх и по плечам, сбрасывая с него рубашку.

— Разве я вышла бы за вас, если бы не любила?

Он обнял меня за талию, прижимая к себе, и я наконец-то сделала то, о чем давно мечтала — прижалась к нему щекой, слушая быстрые и сильные удары его сердца.

— Это не жалость, не благородство души? — продолжал пытать меня муж.

— Это любовь, Рейнар, — сказала я, блаженно закрывая глаза. — И я не верю, что вы этого не чувствуете.

Он поймал мою руку, пылко сжал, а потом так же пылко поцеловал — в ладонь, в запястье, и объятия его становились всё крепче.

Но я высвободилась из его объятий, и он забормотал какие-то извинения, только я не позволила ему говорить, зажав ладошкой рот.

— Мы так хорошо начали, — я старалась говорить уверенно, но внутри всё дрожало от нетерпения, и от неизвестности, и от предвкушения чего-то чудесного, — но лучше продолжим в спальне…

Рейнар подхватил меня на руки, и мы оказались в спальне с желтыми обоями быстрее, чем я успела вздохнуть. Он опустил меня на постель бережно, как самое дорогое сокровище, и лег рядом, склонившись надо мной, запустив пальцы в мои распущенные волосы.

— Виоль, — позвал он, — вы хорошо подумали? Назад пути не будет.

Вы наносите оскорбление, сомневаясь во мне, — ответила я притворно-сердито. — Кто я, по-вашему, если сейчас говорю одно, а через минуту — совершенно другое? Я решила. И не изменю решения.

— Вы говорите искренне? — он погладил меня по щеке, и я, повернув голову, поцеловала его руку.

Этот легкий поцелуй произвел впечатление — в следующее мгновение Рейнар уже целовал меня, и я ответила на поцелуй, полностью отдавшись его сладкой власти. Я не стала сопротивляться, когда муж распахнул мою ночную рубашку, и даже не смутилась, когда мужские губы коснулись того самого места между грудей, где раньше был ожог от ладони. А потом я и думать забыла о смущении, и совсем перестала думать, потому что наслаждение захлестнуло меня волной.

Поцелуи обжигали мою кожу, а я требовала ещё больше, выгибаясь им навстречу и запустив пальцы в волосы Рейнара, притягивая его к себе как можно ближе. Потом я почувствовала, как подол моей рубашки пополз верх, как мозолистая ладонь погладила внутреннюю строну бедра и поднялась выше. Я не стала стыдливо сжимать колени, мне хотелось большего — гораздо большего. Рейнар приласкал меня особо интимно и пылко, и я не сдержала стона, подавшись ему навстречу, но он остановил меня, ласково целуя в висок, в щеку, и прошептал мне на ухо:

— Вы еще не готовы.

— А вы? — ответила я встревоженным шепотом и посмотрела ему в глаза, чувствуя, что немедленно умру, если он сейчас остановится.

Но он не остановился, продолжая ласкать меня иначе — медленно, сдерживая собственную страсть, и ответил, пряча улыбку:

— А я готов. Но не волнуйтесь, я умею ждать.

— Вы уверены, что надо ждать?

— Доверьтесь мне…

Мы разговаривали шепотом, и это волновало ещё больше. Я совсем осмелела и попыталась приласкать Рейнара так же, как он ласкал меня, но он перехватил мою руку, едва я дотронулась до его напряженной твердой плоти.

— Не надо торопиться, — поругал он, перемежая слова и поцелуи. — Разрешите хотя бы раздеться…

Я не выдержала и рассмеялась, а он, только что упрекавший меня за торопливость, сам поспешно избавился от штанов, путаясь в вязках пояса.

— Но что делать мне? — спросила я, когда он, уже полностью обнаженный, приник ко мне, потянувшись губами к губам.

— Просто скажите, что любите меня.

И я повторяла это снова и снова, и произносила его имя, и стонала, требуя всё новых и новых ласк. От прикосновений Рейнара тепло растекалось по всему телу, будто огонь охватывал меня, обжигая, но не испепеляя.

В какой-то момент он раздвинул мои колени и оказался надо мной, а потом я поняла значение слов «двое станут единым целым», и дёрнулась из рук мужа, испуганная новыми ощущениями, но он успокоил меня поцелуями и шептал нежные признания, начав двигаться медленно… упоительно медленно…

Я расслабилась в его объятиях, и постепенно меня опять подхватила огненная река наслаждения. Я гладила Рейнара по спине, пробегая пальцами по рельефным мышцам, скользя ладонью вдоль позвоночника, но вскоре этого стало мало, и я легко царапнула мужа, показывая, что хочу большего, и он со стоном проник в меня до конца, и задвигал бедрами сильнее.

Он крепко поцеловал меня у основания шеи, а потом прикусил кожу, и эта животная ласка окончательно уничтожила во мне всё благородное и человеческое. Я уже не думала о приличиях, не думала вообще ни о чем, а лишь стремилась стать ближе с тем, с кем так странно свела меня судьба.

Рейнар уже не сдерживался и любил меня так яростно, что я вскрикивала при каждом его движении, но это не были крики боли, одно только наслаждение переполняло меня — чистое, огненное, великолепное наслаждение.

Огненный поток поднимал меня всё выше, и когда до цели осталось всего чуть-чуть, и я простонала имя мужа, выгибаясь в его руках и ритмично поглаживая его ягодицы, он вдруг оставил меня, уткнувшись лицом мне в волосы и тяжело дыша. Он лежал неподвижно, и я несмело погладила его по плечу, с трудом возвращаясь в обыденный мир из того волшебного мира, в котором сейчас обитала.

— Рейнар? — спросила я с тревогой. — Что случилось?

Он ответил не сразу, но потом поднял голову, глядя на меня затуманенными глазами.

— Ничего, — ответил он. — Я виноват перед вами, Виоль. Но обязательно заглажу вину.

— Виноваты? — не поняла я, стирая капельки пота с его лба. — И что же вы совершили?

— Не доставил вам того же наслаждения, что вы доставили мне. Но я это исправлю.

— Мне тоже хочется всё повторить, — горячо призналась я.

Но муж рассмеялся, целуя моё лицо, и сказал:

— Повторим это в другой раз. Побережем вас, Виоль. Поступим иначе…

— Каким же образом? — поинтересовалась я, в приятном предвкушении.

— Есть много способов, — сказал Рейнар, наклоняясь надо мной. — Доверьтесь мне.

Он сдержал слово, и через полчаса я лежала головой на его плече — уставшая, счастливая. Пусть те ласки, которыми муж довел меня до исступления, были совсем иными, чем упоительное единение, что я испытала вначале, но его руки и поцелуи подарили мне не менее волшебные переживания.

— Вы знаете, а ведь я обманул вас, форката Виоль… — сказал Рейнар, перебирая пряди моих волос.

— Фьера ди Сартен, — поправила я его.

— Да, верно, — усмехнулся он, — никак не привыкну.

— Но можете называть меня просто по имени, мне нравится, когда вы произносите мое имя. Так в чем вы хотели покаяться, Рейнар? В чем вы меня обманули? И вообще, почему мы говорим на «вы»? Мы не сторонние люди друг другу.

Он снова усмехнулся и поцеловал меня в висок.

— Помнишь, когда я пришел к тебе, после того, как ты объявила королевскому дознавателю, что готова стать моей женой, я сказал, что и мечтать о тебе не смел…

— Помню все, что ты говорил — до последнего словечка.

— Так вот, я солгал. Я мечтал о тебе. С самого первого дня, как встретил на берегу реки. Все время думал о тебе. Ты была в белом, с распущенными волосами, и они золотились и сияли, как солнце. А потом, когда ты пришла ко мне на Рождество — я словно с ума сошел. Видел тебя постоянно — как наяву. Слышал твой голос, чувствовал твой запах — нежный, как у фиалок.

— Фиалковые духи появились раньше, — заметила я.

— Верно, — добродушно признал он. — Но это ты виновата, что родилась такой красивой.

— С течением времени моя вина поубавится, а потом и вовсе сойдет на нет, — ответила я шутливо, но в сердце задрожал противный холодок. Неужели, всё дело лишь в красоте? А когда её не станет? Или Рейнар не заглядывает так далеко в будущее?

— Красота уйдет, доброта останется, — рассеял муж мои сомнения. — А ты — добрее всех на свете. Добра, как ангел. Разве это не дороже самой блистательной красоты?

— Ты заговорил, как поэт, — пошутила я, хотя мне было очень приятно слышать его слова.

Мы не вспоминали о договоренности Рейнара с моими тётей и дядей. Я посчитала, что это не стоит внимания. Наша с Рейнаром жизнь — это наша жизнь, и никто не смеет в нее вмешиваться. Но один вопрос требовал немедленных разъяснений.

— Больше ты не станешь убегать из своего собственного дома? — спросила я с беспокойством. — Рейнар, я хочу, чтобы ты был рядом, хочу чтобы ночи ты проводил рядом со мной…

— Так и будет, — сказал он, и эта короткая фраза прозвучала, как клятва.

— Хорошо, — я прижалась к нему, закрывая глаза в блаженной полудремоте. — А если опять вздумаешь избегать меня, я призову тебя к ответу. Так и знай.

Уже засыпая, я услышала, как мой муж тихо засмеялся, бережно укутывая меня покрывалом.