18. Визит за визитом

С той ночи, когда я стала женой Рейнара по-настоящему, всё переменилось. Каким-то чудесным образом число больных и страждущих в окрестностях Сартена уменьшилось, и мой муж находился дома гораздо чаще. Гораздо чаще! Все ночи мы проводили в одной постели, а когда Рейнару приходилось уезжать, возвращаясь он почти всегда приносил мне букетик цветов, красивую безделушку или сладости. Мы начинали целоваться сразу у порога, и очень часто ужин или обед успевали остыть, пока я и муж добирались до столовой через… спальню.

Это были волшебные мгновения, минуты и часы. И я была счастлива, совершенно позабыв о недавних переживаниях и тревогах. Мой муж был чудесным человеком, еще и красивым, притом, и когда я смотрела на него, то понимала, что всё верно — любое горе забывается, а на смену ему обязательно приходит счастье, и оно обязательно приходит к благородным и благовоспитанным девицам, если девицы вели себя соответственно.

Теперь Рейнар вёл себя свободнее, мы чаще разговаривали и больше узнавали друг о друге. Но если я рассказала ему всю свою жизнь, то он был не слишком многословен. Зато я обнаружила, что помимо лекарского дела он умеет читать и писать, прекрасно играет на лютне и разбирается в истории, арифметике и географии. Я расспрашивала его о родителях и узнала, что матерью Рейнара была преступница, осужденная к повешению. Веревка оборвалась, преступницу помиловали, и она вышла замуж за палача.

— Почему? — спросила я наивно. — Они полюбили друг друга?

— Думаю, дело было не в любви, а в том, что моя мать была кое-чем обязана своему палачу, — уклонился от прямого ответа Рейнар и перевёл тему на другое.

Я долго думала об этой истории. Если осужденная была обязана, то чем? Палач подрезал веревку, чтобы спасти женщину? Да, вполне возможно…

— А за что была осуждена твоя мама? — спросила я в другой раз.

— Не знаю, — ответил Рейнар равнодушно. — Я совсем не помню её. Она умерла во время родов, меня вырастила Клодетт.

— Вот как… — я была удивлена, что это не влияние матери сделало моего мужа благородным и образованным человеком. — Но откуда ты узнал обо всем? О медицине, кто научил тебя читать и писать, кто преподавал историю и другие науки?..

— Отец, — ответил он. — Многому он меня, конечно, обучить не мог, но договорился с монахами, что я буду приходить к ним раз в неделю. В монастырях есть книги, и люди там попадаются ученые. А отец мечтал, что когда-нибудь законы изменятся, и мы получим хоть какие-то вольности, наравне с горожанами.

— Это не законы, — возразила я, потрясенная до глубины души этой простой и грустной историей. — Это обычаи. И мы обязательно заставим людей смотреть на нас, как на равных, а не как на изгоев.

— На тебя всегда будут смотреть, как на благородную даму, — отшутился он, а потом обнял и поцеловал. — Ты со мной, Виоль, и мне ничего больше не надо.

Мне тоже ничего не было нужно, когда он находился рядом. Почти. Потому что теперь я мечтала о ребенке. Дому на рябиновом холме не хватало детского смеха и топота маленьких ножек. И мне хотелось, чтобы были сын или дочка — похожие на Рейнара, черноглазые, такие же красивые…

Каждое утро после бурной и сладостной ночи я прислушивалась к себе — не появилась ли во мне новая жизнь? Но время шло, а ничего не менялось, и в положенное время наступили мои женские дни. Я была разочарована и отметила в записной книжке это число, чтобы не пропустить, когда пройдет ровно месяц.

Клодетт приходила почти каждый день и сразу же поняла, что мы с Рейнаром достигли согласия.

— Вот и славно, — сказала она, не особенно удивившись. — А об остальном не думайте. Будь, что будет. Давайте, помогу вам постирать простыни.

— Нет! — торопливо встала я между ней и бельевой корзинкой. — С ними я сама разберусь. Лучше подскажите, можно ли нарвать где-нибудь поблизости дикого чеснока? Хочу сварить утиный суп к вечеру…

Добрая женщина ничего не спросила, и раздобыла мне пряных трав, а я сама застирала постельное белье, стесняясь и радуясь, что моя семейная жизнь стала по-настоящему семейной. Но пусть Клодетт знала почти обо всем, я не могла позволить ей увидеть следы любви на простынях. Это было слишком интимно, слишком неприкосновенно.

В один из дней, когда Рейнар отправился собирать травы, я хлопотала по хозяйству и услышала стук. Решив, что это муж забыл что-то, я бросилась вниз по лестнице, отодвинула задвижку и распахнула двери, готовая броситься к нему на шею и пошутить насчет забывчивости влюбленного, но это был не Рейнар.

На пороге стояли Анна Сегюр и Лиз Тюренн — мои подруги, когда я еще беззаботно веселилась в компании знакомых сестры. Лиз держала что-то тяжелое, прямоугольное, завернутое в бумагу и перетянутое тонкой веревкой, а в руках у Анны была корзина, прикрытая белой салфеткой, и на краю салфетки были знакомые мне монограммы — «АМ». Аликс Монжеро, моя тётушка.

Мы трое растерялись и некоторое время смотрели друг на друга, не зная, что сказать. Наконец, Анна, как самая бойкая, заговорила, протягивая мне корзину:

— Мы пошли гулять возле пруда, и Фьера Монжеро попросила нас передать вам вот это… Тут сливовое варенье и..

— И вафельница! — выпалила Лиз, поставив свою ношу на крыльцо. — Она такая тяжелая! Мы несли ее по очереди!

— О, как это мило с вашей стороны, — я торопливо вытерла руки о фартук и пригласила девушек войти. — Нельзя передавать ничего через порог, примета плохая.

Они вошли, озираясь со страхом и любопытством.

— Рейнара нет дома, — сказала я небрежно, забирая под мышку вафельницу. — Но я как раз собиралась заваривать чай, и буду рада, если вы составите мне компанию. И если уж тётя передала вафельницу, то можем сделать вафли со сливовым вареньем.

— Чай — это чудесно, — подхватила Анна, и я поняла, что ей очень хочется задержаться.

— Тогда проходите, — пригласила я. — Только будьте добры разуться. В нашем доме везде ковры, и чистить их приходиться мне.

— У вас нет служанки, форката Виоль? — с жадным любопытством спросила Лиз, послушно расстегивая пряжки туфель. Анна, помедлив, последовала её примеру.

— Служанки нет, — признала я, провожая девушек в столовую.

— Как же вы поддерживаете в чистоте такой огромный дом? Неужели сами… — Анна не закончила фразу и ахнула, увидев фарфор за стеклом буфета. — Боже, что за прелесть!

— Присаживайтесь к столу, — я постаралась не выказать, как мне было приятно её удивление изящной посудой. — Сейчас заварю чай и сделаю тесто. А с домом я прекрасно справляюсь сама. Хорошая жена — прежде всего хорошая хозяйка. И, признаюсь, мне всегда это нравилось.

Я поставила вафельницу на решетку камина и раздула угли, а потом заварила черный чай в заварнике, расписанном фазанами и куропатками в лесных зарослях. Чашки были под стать заварнику, и мои гостьи крутили их, рассматривая тонкие рисунки диких животных на пузатых бочках.

— Неужели, палач пьет из таких чашек? — не утерпела Лиз.

Её вопрос меня позабавил и даже не обидел. Когда-то и я была поражена, что человек с такой страшной и ужасной профессией может любить изысканные и красивые вещи.

— Как видите, форката Тюренн, — ответила я со смехом. — И ещё он прекрасно играет на лютне.

— Да что ты, Виоль! — выпалила Лиз и тут же смутилась. — Простите, фьера ди Сартен.

— Вы прекрасно знаете, что я не фьера, — поправила я её, прямо у них на глазах замешивая в миске жидкое тесто. — Ведь мой муж — не благородного происхождения.

— И вам не жаль?.. — спросила Анна, глядя на меня поверх чашки.

— Почему я должна жалеть, что вышла замуж за доброго человека? — пожала я плечами. — Профессии бывают разными, а доброго сердца ни за какое золото не купишь.

— Фьера Монжеро велела передать, — быстренько соскользнула со щекотливой темы Лиз, — что она купила почти всё по вашему списку и заедет на следующей неделе, чтобы привезти.

— Отличная новость, — порадовалась я. — И отличные вафли готовы! Принимайте первую партию.

Мы ели хрустящие вафли, смазав их кисло-сладким вареньем, пили черный ароматный чай — который не стыдно было бы предложить самому королю, и болтали. Девиц интересовало всё — как я живу, чем занимаюсь в свободное время, не страшно ли мне наедине с сартенским палачом… Я старалась отвечать дружелюбно и с юмором, прекрасно понимая, для чего моя тётушка отправила ко мне этих любопытных и резвых пташек. Моя тётя осталась верна себе и исподволь, медленно но верно, старалась вернуть меня в привычный круг общения.

Когда вафли были съедены, я устроила гостьям путешествие по дому, и они, лаская моё тщеславие, восторгались и обстановкой комнат, и прекрасным видом на город, и дорогими и красивыми вещами, которые я и Рейнар использовали в быту.

Приближалось время обеда, а форкаты и не думали уходить.

Мы снова сели за стол, и я подала куриный суп с пряностями и холодный пирог с мясом косули.

— Мы так переживали за вас, — поверяла мне Лиз, — и, если честно, сами напросились у фьеры Монжеро разрешения навестить вас.

— Теперь вы спокойны? — спросила я с улыбкой. — Вы же видите — я жива, здорова и даже счастлива.

— О да! — выдохнула Анна, с восхищением разглядывая столовое серебро.

— И чтобы прийти в гости, вам не надо спрашивать разрешения ни у моей тёти, ни у кого-то еще, — сказала я, словно между прочим. — Мне будет всегда-всегда приятно видеть своих милых подруг.

— Конечно, мы придем ещё! — восторженно заявила Лиз, и в это время хлопнула входная дверь.

Девицы мгновенно побледнели, ложки в их руках задрожали, но я сделала вид, что не замечаю их смятения.

— Наверное, это муж вернулся, — сказала я весело и позвала, повысив голос: — Рейнар, у нас гости!

Он появился на пороге бесшумно — и остановился, глядя на девушек, готовых упасть в обморок при одном его неосторожном движении. Рейнар был без маски, лента скрывала клеймо, и больше он ничем не отличался от жителей Сартена.

«Разве что красотой», — подумала я лукаво.

— Моего мужа вы знаете, — сказала я девицам, притихшим, как мышки, — это — Рейнар ди Сартен. А это — мои подруги. Форката Анна Сегюр и форката Лиз Теннер.

— Добрый день, — учтиво приветствовал их Рейнар, и девушки пискнули что-то невнятное в ответ. — Не буду вам мешать, — продолжал мой муж, — пойду наверх…

— Мы только что сели обедать, — подсказала я, но он предпочел не заметить намёка.

— Благодарю, Виоль, я поем позже.

Он собирался опять спрятаться от людей, но я не могла ему этого позволить. Быстро поднявшись из-за стола, я подошла к мужу и взяла его за руку.

— Рейнар, из-за того, что пришли гости, нет никакой необходимости менять наши порядки. Ведь если они кому-то не нравятся, — я с улыбкой посмотрела на Анну и Лиз, — то это не должно нас волновать. Хозяин всегда прав в своём доме. Верно, форкаты?

Я говорила учтиво, но получалось, что почти бросала вызов. Про себя я решила, что если девицы посчитают выше своего достоинства обедать за одним столом с палачом, я попросту выставлю их вон.

Но они дружно изобразили улыбки, и Анна, дрогнувшим голосом, поинтересовалась, как погода на улице — не собирается ли дождь? Хотя солнце так и лило золотые лучи в оба окна столовой.

— Погода чудесная, — ответил Рейнар сдержанно. — Вы выбрали очень удачный день для загородной прогулки, милые барышни.

— Они и правда милые, — заворковала я, усаживая мужа за стол между Анной и Лиз, где только что сидела сама, — они очень любезно принесли мне вафельницу — подарок от тётушки. Вафли на ней получаются замечательные! Мы уже опробовали её в деле, но ни одной вафельки тебе не оставили, ты уж прости. Слишком всё было вкусно! — я говорила без остановки, наливая суп в тарелку, подавая Рейнару салфетку и ложку. — Но вечером я обязательно сделаю ещё. Только для тебя.

— Спасибо, — поблагодарил он, пряча улыбку, и погладил меня по руке — легко, будто нечаянно коснувшись, но Анна и Лиз смотрели на эту идиллию, потеряв дар речи.

— Кушайте же, — напомнила я им. — Суп остынет.

Это была самая волнительная трапеза за всю мою жизнь. Я сидела, как на иголках, хотя и старалась казаться весёлой и непринуждённой. Но Анна и Лиз не позволили себе ни полслова, ни полжеста пренебрежения, и даже Рейнар оттаял и пару раз улыбнулся, пока я рассказывала о вафлях, сливовом варенье и необыкновенной доброте моей тётушки.

После обеда Рейнар настоял, чтобы мы проводили девушек до большой дороги. Он шел первым, предоставив нам ещё посекретничать, а Лиз и Анна схватили меня под руки шептали в оба уха:

— Он такой учтивый, Виоль! И обходительный!

— И красивый!

— И дом у вас такой замечательный!

Мне было приятно слушать это, и я с улыбкой смотрела на мужа, который и не подозревал, какую бурю восторгов вызвал. Еще я думала, что моя тётушка — самая хитрая тётушка на свете. Она рассчитывает, что Рейнар сдержит своё обещание, я поплачу, поскучаю — и вернусь под её крылышко, к привычной жизни…

Ах, тётя! Ваша хитрость пропала даром!

И в то же время, я не могла сердиться на тётю и дядю. Они защищали меня. Как могли, как считали правильным. Я была уверена, что они уважали Рейнара, но… Скоро я расскажу им обо всём, что произошло между мною и сартенским палачом, и тогда они его полюбят. Просто полюбят, потому что поймут, что лишь этот человек мог сделать и сделал меня счастливой. А когда появится ребенок…

Спустившись с холма, мы с Рейнаром долго стояли, держась за руки, и глядя, как Лиз и Анна удаляются по направлению к городу. Дорога была пустынной, девушкам ничего не угрожало, но меня порадовала такая забота мужа. Если он так внимателен к чужим, то ко мне будет внимательнее в сто раз.

— Ты им так понравился, что я чуть не начала ревновать, — шутливо сказала я, когда мы пошли обратно к дому.

— Тебе никогда не придется ревновать, — ответил Рейнар, ласково пожав мою руку. — Я никогда не дам тебе повода. Я люблю только тебя и хочу быть только с тобой.

— Очень на это рассчитываю, — подхватила я.

— Но я сожалею…

— О чем? — я настороженно посмотрела на него. О чем это он решил сожалеть в такой приятный день?

— Мне жаль, что ты не живешь жизнью, которой достойна. И лишена многого.

С моей души словно свалился огромный камень, и я приникла к мужу, уткнувшись лицом в его камзол и стараясь не смеяться. Благородство этого человека и в самом деле было беспредельным.

— Чего же я достойна? — поддразнила я его, лукаво глядя снизу вверх.

— Ты достойна быть осыпанной драгоценностями с головы до ног.

— Ты подарил мне чудесное кольцо с аметистом, — напомнила я.

— Но тебе некуда его надеть.

Он был искренне огорчен, и на пороге нашего дома я остановила мужа и сняла с его головы черную ленту, разгладив морщинку между бровей пальцем.

— Летом — конечно, некуда, — сказала я, убежденная в своей правоте. — Но осенью театры начнут представлять, и мы обязательно посетим театр. Ты ведь никогда не был в театре?

Рейнар отрицательно покачал головой.

— Тебе понравится. А я буду невероятно счастлива. Знаешь, почему?

— Почему же? — спросил, обнимая меня за талию и притягивая к себе.

— Ты не представляешь, как я мечтаю показать тебе мир, которого ты был столько времени лишен. Но не жалей себя, — я погрозила ему пальцем. — Во многом ты виноват сам. Смотри, эти юные форкаты пришли — и не умерли от страха. Ты произвел на них хорошее впечатление. А на рынок мы уже давно ходим, и всё прекрасно. Пройдет немного времени, и никто не посмеет отнестись к нашей семье пренебрежительно.

— Виоль, тебе кто-нибудь говорил, что ты — чудо? — он подхватил меня на руки и понес вверх по лестнице, в спальню. — Вернее, ты — самое чудесное чудо на свете.

— Конечно, — мурлыкнула я, склонив голову ему на плечо, — мне говорят об этом каждый день.

Прошло еще несколько спокойных и счастливых дней, и меня навестила тётушка. Рейнара как раз не было дома, и я втайне этому порадовалась. Мне хотелось поговорить с тётей Аликс наедине.

Она принесла мне нитки, батист и шелк для рукоделия, и небольшое зеркало, чтобы поставить на туалетный столик.

— Я купила, что тебе может понадобиться, — сказала она, расцеловав меня в щёки, — но твоему мужу придется взять коляску и привезти вещи. На холм коляска не проедет, а носить всё туда-сюда — работа для мужчин, а не для нас с тобой.

— Мы приедем вместе, — пообещала я, провожая её в столовую и заваривая чай. — Завтра или послезавтра. Как хорошо, что ты принесла мне батист и нитки…

— Самого лучшего качества, — важно похвалилась тётя. — Мы ездили с Клодом на источники, там чудесные ткачихи. Я ещё и кружев купила, потом заберешь. Тонкие — как паутинка! Ткань так приятно ложится на кожу — как раз, чтобы сшить нижнюю рубашку…

— Нет, я сошью кое-что другое, — сказала я весело.

— Что же? — спросила тётя, любуясь тонким рисунком на чайной чашке.

— Всё, что нужно ребёнку, — ответила я, пододвигая сахарницу. — Этот батист прекрасно подойдёт. А крестильную рубашечку всю украшу кружевами…

Дзинь!

Ложечка вылетела из руки тёти и ударилась о блюдце, а сама тётушка смотрела на меня с таким ужасом, что я немедленно рассердилась, хотя собиралась хранить спокойствие.

— Нет, пока я не беременна, — сказала я строго. — Но надеюсь, что это очень скоро произойдёт. Потому что наш с Рейнаром брак стал настоящим браком. И не надо было потакать моему мужу в его ненужном благородстве. Ах, тётя, тётя! Зачем вы сговорились за моей спиной?

— Виоль… — пробормотала тётя и побледнела, выдав себя с головой.

— Понимаю, вы действовали из лучших побуждений, — продолжала я, — но как же вы обидели меня… Обидели недоверием, сомнением в моих чувствах. Я уже молчу о том, что вы посчитали ничем чувства Рейнара. Разве он заслужил быть ширмой? Почему вы о нём такого низкого мнения, тётя Аликс? Почему вы считаете, что его невозможно полюбить? Я думала, вы судите людей справедливо, свободны от предрассудков и…

— Ах, Виоль!.. — тётя всхлипнула и уткнулась в платочек, и при виде её слёз мой гнев сразу утих.

— Успокойтесь, тётушка, — я обняла её и прижалась щекой к плечу, как в те дни, когда мы не знали — будет жить дядя Клод или нет, — зачем плакать? Посмотрите, я счастлива. Вы не верите? Но разве форката Сегюр и форката Теннер не рассказали вам об этом?

Теперь тётя стала пунцовой, но прекратила плакать и даже засмеялась.

— Ты меня насквозь видишь, — призналась она, погладив меня по руке. — Честно говоря, я чуть в обморок не упала, когда барышни рассказали мне, как вы с мастером нежно влюблены друг в друга.

— Разве в любви есть что-то плохое? К тому же, в любви к такому человеку, как Рейнар?

— Но он и правда нежен с тобой? — тётя посмотрела на меня с сомнением и тревогой. — Прости, дорогая Виоль, но любовь женщины всегда сильнее, чем любовь мужчины. Я ничуть не сомневаюсь в благородстве мастера, но… Тогда, перед свадьбой… ты была по-настоящему влюблена, я видела это по твоим глазам. Замечала, как ты на него смотришь. А он… он всегда вёл себя сдержанно. Я переживаю, что ты любишь его больше, чем он тебя, и боюсь… — она удрученно замолчала.

— Тётя, он был влюблён в меня с самой первой встречи, — сказала я и не смогла сдержать улыбки. — Но молчал, потому что даже не надеялся, что это будет взаимно.

— С первой встречи?! — перепугалась тётя. — С той ужасной казни?!

— На самом деле, мы встретились раньше, — и я рассказала ей, как сломалась карета, и как под алыми клёнами на берегу реки я увидела человека в маске. — Всё это больше походило на сказку, — закончила я, переживая в памяти ту странную и неожиданную встречу, — а теперь сказка стала явью, и я не представляю, как могу жить без Рейнара.

— Ты опять говоришь только о своей любви, — покачала головой тётя.

— Он тоже говорит мне о своей любви, — заверила я её.

— Дорогая моя, — тётя вздохнула, — ты так добра и наивна. Я молюсь, чтобы…

О чем она собиралась молиться, я не узнала, потому что в это время негромко стукнула входная дверь. Мы с тётей сразу прекратили все разговоры, а спустя минуту в столовую вошел Рейнар. В руках у него была плоская коробка, обтянутая бархатом, а поверх неё лежали свернутые и перевязанные ленточкой шелковые чулки — алые, с золотыми стрелками.

Он не сразу заметил тётю и подошел ко мне, улыбаясь и протягивая коробку и чулки. Он наклонился меня поцеловать, но тут тётя кашлянула, привлекая к себе внимание.

Рейнар резко повернул голову, и лицо у него стало бесстрастным. Несколько секунд они с тётей смотрели друг на друга, ничего не говоря, а потом мой муж сказал безо всякого выражения:

— Добрый день, фьера Монжеро.

Тётя не ответила, продолжая сверлить его взглядом и поджав губы.

Я поспешила развеять неловкость.

— Тётушка пришла к нам в гости, — сказала я нарочито весело. — А это — подарки для меня?

— Да, — ответил Рейнар.

— Чулки вижу, они чудесны! — защебетала я. — Со стрелками! А что в коробке? — поставив коробку на стол, я открыла крышку.

Внутри лежало ожерелье из аметистов. Три крупных, замечательной красоты камня в тонкой оправе из светлого золота. В одно мгновение я забыла о разговоре с тётей и с волнением посмотрела на Рейнара.

— Нравится? — спросил он, отводя взгляд.

— Оно великолепно, — только и сказала я.

— Если что, я его не украл, — Рейнар криво усмехнулся. — Там есть свидетельство о покупке.

— Это радует, что вам уже отпускают в ювелирной лавке, — сказала тётя сухо.

— Так, пора бы нам всё прояснить, — я скрестила руки на груди, любуясь фиолетовыми камнями. — Вы — два человека, которых я очень люблю. И мне будет тяжело, если между вами сохранится недопонимание. Какие бы соглашения вы не заключали между собой, о чем бы ни договаривались — свою судьбу решаю только я. Не надо сердиться, потому что это я должна сердиться на вас обоих, что вы сговорились за моей спиной. Но я не сержусь. Я от души вас прощаю, и надеюсь, что вы проявите такое же понимание. А ожерелье мне очень нравится, я хочу его примерить, — я поставила перед собой зеркало, которое принесла тётя, и притворилась, что полностью увлечена примеркой, сражаясь с крохотным замочком цепочки.

Тётя и мой муж наблюдали за мной, не произнося ни слова. Молчание затягивалось, но тут Рейнар заговорил:

— Прошу прощения, фьера Монжеро. Но я не смог устоять перед Виоль.

— Это было моё решение, — сказала я, глядя в зеркало и поправляя камни, чтобы лежали ровно. — Ничьей вины тут нет.

Тётушка махнула на нас рукой и улыбнулась, хотя в глазах блестели слёзы.

— А я никого и не виню, — сказала она. — Глупые влюблённые, счастливые влюблённые… Кто же сможет вам что-то запретить?

— Вы же не сердитесь на меня? — спросила я, ластясь к ней. — Тётя, ведь не сердитесь?

— Как я могу сердиться? — ответила она, потрепав меня по щеке. — Благодаря вам двоим, мой муж жив и здоров.

— Вот и хорошо! — расцеловав её, я бросилась на шею мужу. — Тётушка принесла батист и шёлк — они нежные, как птичий пух! Лучшего приданого для новорожденного и не придумаешь. Я сошью рубашечки и чепчики… — я говорила, а Рейнар слушал как-то странно. Будто снова собирался извиняться за что-то.

— Я приготовила для Виоль кое-что из её вещей, — вмешалась тётя Аликс. — Их надо перевезти, нужна коляска.

— Скажите, в какой день, и я всё подготовлю, — немедленно ответил Рейнар.

Пока они договаривались о перевозке, я опять взяла зеркало, чтобы посмотреть, как красиво аметистовые камни сочетаются с цветом моих глаз. Тётушка напрасно волнуется. Всё хорошо. Всё очень хорошо, и дальше будет ещё лучше. Я верила в это всем сердцем, а когда веришь — небеса слышат. Ведь иначе и быть не может.

Примирение с тётей окончательно успокоило моё сердце, и я жила в своё удовольствие, наслаждаясь летом и любовью.

Клодетт удивлялась, что я справляюсь с работой по дому, хотя я сто раз говорила ей, что в доме моих родителей никогда не было слуг, и я точно так же сама занималась уборкой, стиркой и приготовлением еды.

Мне было совсем несложно вести хозяйство, и оставалось много свободного времени, поэтому однажды я уговорила Рейнара взять меня в лес, собирать целебные травы.

Сначала муж был против и убеждал меня, что бродить по лесам — не дело для нежной барышни.

— Но я — не нежная барышня! — возразила я, усаживаясь к нему на колени и ласково заглядывая в лицо. — Я росла в провинциальном городе и умею ходить по лесу. Рейнар, мне всегда это нравилось, я люблю лес. И думаю, что без труда смогу научиться различать травы. Ведь это так интересно. К тому же, я так скучаю без тебя…

Этот последний аргумент добил его окончательно.

— Вы вьете из меня верёвки, фьера ди Сартен, — сказал он прежде, чем мы начали целоваться.

С этого дня я сопровождала мужа почти во всех прогулках. Иногда мы просто бродили по окрестностям, высматривая, где растут те или иные травы, а иногда брали корзины и отправлялись собирать фиалки, шалфей или мяту. Поначалу я очень уставала, но сидеть дома всё равно не соглашалась. Клодетт, узнав о моем решении, поддержала меня и принесла полотняную юбку до середины икр — какие носили простолюдинки, высокие башмаки и простое белье, закрывавшее ноги не до колен, как мои шелковые штанишки, а основательно — до щиколоток, уберегая от травы с острыми краями, от колючек и мошки. Ещё мне ссудили широкополую соломенную шляпу, чтобы хорошо укрывала от солнца, и постепенно я вошла во вкус этих лесных прогулок.

Мы бродили с Рейнаром по перелескам и полянам рука об руку, а иногда он переносил меня через ручьи и небольшие речушки. Я сидела у него на спине и тихонько целовала его в шею, а он шутливо предупреждал, чтобы я была поосторожнее, иначе он вспомнит, что я — его жена и потребует исполнения супружеского долга.

Я научилась различать травы — и это было очень увлекательным занятием. Рейнар рассказывал о свойствах каждой, и я старалась запомнить всё точно — как и когда собирать, как хранить, сушить, использовать. Это было гораздо интереснее, чем сидеть с пяльцами, вышивая птичек и бабочек. Потому что здесь всё было настоящим — и птицы, и бабочки, и цветы, и запах распаренной солнцем листвы. И мужчина, который был увлечен своим делом — благородным, священным, делом спасения человеческих жизней.

Рядом с Рейнаром я забывала, что он палач. По-счастью, в Сартене давно не было казней, и я до времени запретила себе думать об этой стороне жизни моего мужа. Мрачному и печальному всегда найдется место в жизни, а теперь мне хотелось только радоваться. И наслаждаться любовью.

Только в горы муж меня не брал.

— Нет, — наотрез отказался он, когда отправился собирать цветки арники, — горы — это не лес. Там в сто раз опаснее.

— Но ты же ходишь туда! — испугалась я. — Если опасно — то лучше не надо!

— Виоль, — он обнял меня и поцеловал, успокаивая, — я брожу по этим горам с детства. Но ты к этому не приучена. В горах и сильному мужчине с непривычки будет непросто — это не идти со взгорка на взгорок по холмам. А уж женщине, да ещё в юбке… Нет, даже не обсуждается.

В этот раз мне пришлось уступить, и я проводила РЕйнара, уныло глядя ему вслед с порога дома.

Впрочем, у меня тоже были дела, и я занялась ими с удвоенным рвением. Поставила тесто на пироги, решив сделать большой пирог с квашеной капустой и маленькие пирожки с мясом, замочила белье для завтрашней стирки, смахнула пыль с буфета, столов и стульев, протерла зеркала и начистила столовое серебро.

Рейнар обещал вернуться к вечеру, но в дверь постучали всего через два часа после его ухода. Я бросилась открывать, но на пороге стоял вовсе не муж. Это была фьера Амелия Алансон. Та самая, которая вспомнила об ужасном обычае жертвоприношения, когда Лилиана объявила меня Королевой Мая.

У фьеры Амелии было шесть дочерей, но она умудрилась сохранить почти девичью стать и прекрасную фигуру. Конечно, фьера была не так красива, как моя ослепительная сестра, но у неё почти не было морщинок, глаза блестели, зубы были белоснежными и ровными, и она часто и с удовольствием улыбалась, показывая свои природные жемчужинки. Вот и сейчас она улыбнулась, приветствуя меня.

— Добрый день, дорогая Виоль, — сказала она, поигрывая ручкой зонтика. — Я прогуливалась и решила зайти, проведать вас. Можно войти?

— Конечно, прошу, — я впустила её, испытывая непонятную тревогу.

Когда в гости заглянули Анна и Лиз, я чувствовала себя уверенно, но в присутствии фьеры Амелии внезапно растерялась. Возможно, дело было в разнице в возрасте, а возможно… Слишком уж ярко горели глаза благородной фьеры, и слишком высокомерно она объявила о своем желании навестить меня. И что уж там говорить — слишком неожиданным было это желание. Даже встречаясь с ней на пикниках и у сестры, мы почти не общались. Чем же вызван её интерес?

Я постеснялась попросить её разуться, и проводила в столовую, потому что гостиной в доме просто не было. В этом доме раньше и гостей-то не было.

— Хотите чаю или чего-то прохладительного? — спросила я, предлагая фьера Амелии присесть.

Она села за стол, оглядев комнату, и милостиво согласилась на лимонад.

— У вас уютно, — похвалила фьера Амелия. — И новый чайный сервиз появился, как я вижу? — она указала на чайный сервиз, который прислала мне тётя.

— Да, это подарок тётушки… — начала я и осеклась.

Откуда благородной даме знать, какая посуда в доме моего мужа?

Фьера Амелия перевела взгляд на меня, и глаза её по-кошачьи вспыхнули.

— Ой, кажется, я сказала что-то лишнее, — повинилась она без малейшего раскаяния, и улыбка так и заиграла в уголках пухлых вишневых губ. — Надеюсь, вас это не слишком расстроило?

— Что именно, фьера? — спросила я, не чувствуя пола под ногами.

- Боже, какая неловкость, — она картинно прикрыла лицо тонкой холёной рукой, а я поспешно спрятала руки за спину, чтобы скрыть въевшуюся в пальцы зелень от травы. — Зачем я это сказала? — фьера Амелия удрученно покачала головой. — Так глупо проболталась…

— О чём проболтались? Я вас не понимаю.

— Ах, конечно же о том, что я бывала в этом доме, — фьера Амелия оставила фальшивые сожаления и подалась вперёд, пристально взглянув мне в лицо. — И часто, дорогая Виоль. Очень часто.

Конечно, я сразу поняла, к чему она клонит. Но верить этому не хотелось, потому что поверить в это было мучительно, страшно, просто невозможно. Только что бы ни было там, в прошлом, как может уважаемая дама, мать и жена, приходить вот так — открыто и бесстыдно, чтобы сказать жене гадости о муже?

— Вы, наверное, были очень больны? — спросила я, выгадывая время, чтобы собраться с силами и мыслями. — И приходили, чтобы получить лечение?

У неё ещё была возможность свести всё на глупую шутку, но фьера Амелия явно пришла сюда не для шуток.

— Нет, моя дорогая, — ответила она, изящно поставив локоть на стол и подперев голову. — Я была совсем не больна. Я была здорова. И приходила сюда, чтобы избавить вашего мужа от боли.

— Он был болен?

— Он очень страдал, — заверила она.

— Что ж, — сказала я, стараясь говорить ровно, — рада, что вы проявили милосердие и хотели облегчить его страдания.

— Не хотела, — ласково мурлыкнула она, — а облегчила.

— Вы тоже поднаторели в деле врачевания?

— Что касается любовных недугов, тут моим талантам нет равных, — похвалилась она. — Правильно ведь говорят, что женщина девицы слаще.

Намёк был более чем ясен, и притворяться дурочкой дальше не было смысла.

— Но зачем вы пришли сейчас, фьера Амелия? — спросила я, призывая себя к спокойствию. — Моего мужа нет дома, да он и не страдает больше ни от каких недугов. Со дня нашей свадьбы я не заметила, чтобы он был болен.

— Вы просто очень недогадливы в том, что надо настоящему мужчине, — ответила она.

— А вы, судя по всему, отлично знаете, что ему нужно?

— Всё верно, — она засмеялась, показав зубки-жемчужины. — И в этом у меня перед вами преимущество.

«Ну да, — подумала я совершенно невежливо, — и поэтому ты прибежала не к моему мужу, а ко мне».

Одна мысль, что у Рейнара могло быть… было… могло быть с этой красивой женщиной, причиняла мне страдания. Но я постаралась не выказать перед фьерой Амелией ни страха, ни смущения. Если она пришла разрушить моё счастье, я, по крайней мере, не должна играть ей в этом на руку

— А фьеру Алонсо известно о ваших познаниях? — спросила я невинно.

Но если я думала напугать бесстыдницу гневом ее мужа, то просчиталась.

— Конечно, нет! — ответила она снисходительно. — Какая вы всё-таки глупышка, Виоль. Кто же говорит мужьям о таком? Мужья должны оставаться в неведении. Меньше знают — приятнее жить.

— Допустим, вашему мужу станет обо всем известно…

— Вы побежите и расскажете, что у меня с вашим мужем была связь? — весело поинтересовалась она. — Ой, почему вы так побледнели? Вам плохо?

Она, наверняка, догадалась, какой удар нанесла мне, подтвердив мои опасения вслух. Потому что глаза у нее загорелись ещё ярче, и на губах появилась жестокая улыбка.

За этим фьера Амелия и пришла — чтобы причинить боль мне.

- А вас это не страшит? — ухитрилась спросить я холодно.

— Давайте подумаем, — фьера Амелия, паясничая, приставила указательный палец к подбородку и возвела глаза к потолку, — вот вы приходите к моему мужу, чтобы сообщить о неверности его жены. Боюсь, Эдгар с вами даже разговаривать не станет. Вы ещё не поняли, глупая девочка, что свет отвернулся от вас? Никто не будет принимать вас в своем доме, да и разговаривать не будет. Кто опустится до общения с женой палача?

Я стиснула руки, проявляя выдержку. Пусть болтает. Чем больше скажет, тем больше шансов, что я пойму, как защититься.

— Молчите? — женщина укоризненно покачала головой. — Что вам ещё остается? Только молчать. А если вы станете распускать обо мне сплетни, я буду всё отрицать. И угадайте, кому поверят — мне или вам? — она окинула меня брезгливым взглядом. — Вы и сейчас уже выглядите, как последняя служанка в нашем доме, а пройдет еще год — и растеряете всё очарование. Поблекнут эти нежные розовые щечки, и глазки уже не будут так сиять, а волосы вы будете прятать под какую-нибудь уродливую косынку или соломенную шляпу. И что останется от дебютантки Виоль, которая подавала такие надежды в свой первый сезон?

— Похоже, вы ничего не боитесь, — медленно произнесла я.

— Жизнь слишком коротка, чтобы бояться, — она сопроводила свои слова отточенным жестом изящной руки. — Надо быть смелой и брать всё, что удастся взять. Включая… маленькие радости любви.

— Вы говорите совсем как фьера Селена Карриди… Ах, вы же были подругами… Мне рассказывала об этом сестра.

Я нашла верный рычажок, потому что теперь побледнела фьера Амелия, у нее даже губы затряслись, когда я вспомнила об убитой прошлой осенью женщине.

— С чего это вы заговорили о ней? — спросила фьера дрожащим голосом. — Убийца пойман, Сартену теперь ничего не угрожает.

— Если только пойман и правда — убийца, — заметила я. — В первый раз, как мне рассказывали, королевский дознаватель ошибся. Кто знает, может ошибка имела место и сейчас.

— Вздор! — воскликнула она. — Убийца пойман!

— И поделом ему, — подхватила я, глядя ей прямо в глаза. — Но вы не представляете, фьера, оказывается, что некоторые мужчины оправдывают его. Оправдывают убийцу — какой ужас! На рождественском балу у фьеры Монтес я слышала, как фьер Алонсо сказал, что ему жалко этого парня, потому что сам он тоже без сожаления убивал бы благородных шлюх, которые позорят честные имена своих мужей.

Вот теперь на её лице был написан настоящий ужас, и я мысленно поздравила себя с победой. Да, малютке Виоль пришлось отбросить вежливость и цветочную нежность. И даже вспомнить грязное слово, которое пачкало и язык, и сердце. Стоило ли это того? Возможно, мне просто следовало попросить фьеру Амелию уйти?

— За разговорами мы совсем забыли о лимонаде, — сказала я непринужденно. — Две минуты, дорогая фьера, и я принесу вам самый вкусный напиток, который вы когда-либо пробовали. Муж немного научил меня травам, и только для вас я добавлю туда особую приправу, она будет очень кстати — у нее расслабляющий эффект, а вы сейчас, по-моему, очень взволнованы.

Надо отдать фьере должное — намёк она поняла сразу.

— Вы мне угрожаете?! — почти взвизгнула она, вскакивая.

— Что вы, разве я смею? — ответила я с излишней почтительностью. — Ведь я — всего лишь жена палача, хуже последней служанки вашего дома. Но вот мой дядя на следующей неделе собирался нанести визит вашему мужу. Вы же знаете, что по субботам они играют в шахматы. Думаю, фьер Алонсо не откажется выслушать дядюшку… кое о каких обстоятельствах. И его словам поверит быстрее, чем моим.

— Маленькая шантажистка… — выдохнула благородная дама. — Я ухожу немедленно! — и она пронеслась мимо меня, как ураган.

— А лимонад, фьера Амелия! — крикнула я ей вслед. — И вы забыли свой зонтик!

Я даже вынесла зонт, выйдя на крыльцо, но успела заметить только пунцовое пятно платья фьеры, исчезающее в рябиновых зарослях.

Вернувшись, я заперла двери, бросила зонт у порога и отправилась в кухню, чтобы заварить крепкий чай для успокоения нервов. Внешнее спокойствие дорого далось, и сейчас меня трясло, как в лихорадке. Неужели правда, что Рейнар и эта женщина… И как мне теперь вести себя? Сделать вид, что мне ничего не известно? Попытаться расспросить Лилиану? Или Клодетт? Или… спросить Рейнара прямо? Ведь Монжеро говорят честно, а поступают ещё честнее…

В этот день у меня всё валилось из рук, и даже каша подгорела. Спасая то, что осталось съедобным, я чуть не расплакалась, хотя ничего страшного не случилось — хозяйственные неурядицы случаются со всеми. Но это не было случайностью. Я нервничала, я была неспокойна, я была уязвлена в самое сердце. Гадючий язычок фьеры Амелии сделал своё дело, заронив сомнения. 152e1bc

Только имею ли я право упрекать мужа? Мужчины живут по иным законам, нежели женщины. Им прощается многое, за что женщина была бы опозорена и наказана.

Рейнар вернулся уже в сумерках, принеся полную заплечную корзину мелких желтых цветков арники. От их терпкого острого запаха я сразу расчихалась, и муж поскорее унес корзину наверх — разложить цветы для сушки.

Когда он вернулся, я полила ему из кувшина, чтобы умылся, и поставила на стол кашу, жареные кровяные колбаски и чай, заваренный на ягодах земляники.

Рейнар был в прекрасном расположении духа, поцеловал меня, и я почувствовала, что волосы его пахнут солнцем и ветром. Наверное, там, в горах, есть только солнце и ветер…

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил муж, усаживаясь за ужин. — Ты немного бледная.

— Просто устала, — заверила я его.

— Хорошо провела день?

— Да, приходила фьера Алонсо… — я произнесла это, не сводя взгляда с лица Рейнара, надеясь сразу понять — всё ложь или… правда.