Глава 13, о доброте, которая страшная сила
Брийо, шато «Ундина»
Матильда
Следующие два дня Матильда провела в хозяйственных хлопотах и общении с Леграном. Он привез сейф и охранные амулеты, сам их настроил, а Матильде велел очень внимательно изучить дневник Эжени Мортале, и пока не изучит – не ходить в подвалы и вообще передвигаться по дому с осторожностью.
– Откуда он взялся? – Легран был искренне удивлен. – Все книги сожжены, и вдруг – дневник…
Матильде стоило некоторого труда умолчать о Елене Мортале и ее подарке, и вообще, она чувствовала себя немного виноватой: Легран так о ней заботится, а она скрывает от него… да все скрывает, будем уж откровенны.
– Он просто лежал на столе, когда я проснулась, – сказала Матильда чистую правду. Ведь так намного проще врать, если говорить только правду. – Я уже начала его читать. Мне кажется, Легран, дом принял меня.
Нотариус нежно улыбнулся.
– Я его понимаю, сердце мое. Ты способна вдохнуть жизнь даже в мрачные развалины вроде дворца королевы-матери, не то что в этот старый дом. Тебе не снилось ничего странного?
– Не помню, – пожала плечами Матильда. – Я отлично выспалась.
Снова сказав чистую правду, она вспомнила о кулоне и обругала себя дурой безмозглой. Вот сейчас Легран спросит, и придется врать. Магу-менталисту! Ох и дура!
Однако – не спросил. Похоже, даже не заметил, хотя не заметить серебряный череп размером с некрупное яйцо, да еще с сияющими глазами-рубинами крайне сложно. Ладно, об этой странности она подумает потом. А пока…
– Надеюсь, ты составишь мне компанию за обедом?
– Непременно, сердце мое. – Легран поцеловал ей руку и с явным неудовольствием покосился на дверь, за которой сновали туда-сюда плотники и раздавались жизнеутверждающий грохот досок, визг пилы и стук молотков, щедро приправленный бранью мастера.
– Пока я обедаю в саду, – пожала плечами Матильда и лукаво улыбнулась.
Честно говоря, она бы с куда большим удовольствием пригласила Леграна в постель, но в полном посторонних доме это было как-то… как-то слишком напоминало бордель. Слава богу, Легран оказался достаточно тактичным, чтобы понять ее затруднения и не настаивать. Вообще, чем ближе она узнавала мсье имперского нотариуса, тем больше он ей нравился. Ей даже стало немножко жаль, что князь Волков выставил условие насчет брака с простолюдином.
Немножко! Совсем-совсем немножко!
А ведь из Леграна мог бы получиться неплохой супруг. В конце концов, должна же она хоть разок сходить замуж по-настоящему, а?
Сама удивленно засмеявшись столь необычным для Оль Санны мыслям, она поцеловала Леграна в губы и подумала: а ведь я больше не думаю о себе, как об Ольге! Как странно и как быстро! Прошлая жизнь словно подернулась дымкой, больше не вызывая ни сожаления, ни радости. Как будто я – совсем другой человек. Или же та жизнь была слишком размеренной, серой и скучной, так что и вспомнить особо не о чем. Нет уж, в новой жизни я не буду бояться любить! И жить на полную катушку – тоже!
– Ты самый замечательный мужчина на свете, Легран, – шепнула Матильда ему в губы…
И тут что-то с грохотом рухнуло прямо за стеной.
– Ненавижу ремонт, – совершенно искренне сказала она, со вздохом отступая от любовника.
– Я тоже. Идем обедать. Надеюсь, в саду тише.
За обедом они мило болтали о пустяках, Легран рассказал смешную историю из своей практики и только под конец спросил:
– Ты еще не наняла прислугу?
– Я и не знаю, где ее нанимать. Как-то до сих пор не приходилось.
– Думаю, тебе стоит поискать подходящих девушек в пансионе «Незабудки». Там воспитывают сирот из приличных семей.
– Кажется, Клаус тоже упоминал «Незабудки»…
– Довольно известное место. Мне, к сожалению, опять придется уехать на службу. Но я могу тебя отвезти.
Матильда благодарно кивнула и в очередной раз обругала князя Волкова скупым козлом. Вдова его сына не может себе позволить даже экипажа! Она поинтересовалась ценами на лошадей и коляски у Клауса, и безо всякого удивления узнала, что подобающий княгине выезд обойдется ей в половину годового содержания, и это – только покупка, а ведь лошадей надо кормить и за ними ухаживать!
Поездка вдвоем по весеннему Брийо избавила Матильду от печальных мыслей о хлебе насущном. Настоящая романтика! Когда-то она мечтала проехаться в коляске по Парижу вместе с красивым, галантным мужчиной. Вот она, мечта – сбылась! Легран целует ее руки, смотрит на нее с обожанием, что еще нужно для счастья?
Она вышла у пансиона «Незабудки» в самом радужном настроении, раскрасневшаяся от поцелуев и комплиментов, сияя улыбкой и предвкушая новую встречу. Пусть они лишь любовники, какое это имеет значение? Тем более для нее, взрослой, самостоятельной, обеспеченной и умной женщины? Свобода куда лучше брака. А защита… а что защита? Будучи ее любовником, Легран может защитить ее ничуть не хуже, чем будучи супругом.
Брийо, весна, жизнь прекрасна!
Так Матильда думала ровно до того момента, как переступила порог чистенького, двухэтажного, с геранями на окнах пансиона со скромной жестяной вывеской «Незабудки» и пафосной бронзовой доской у двери, гласящей, что данный приют находится под покровительством короны. Что-то там еще было про попечительский совет и Свет Благословенный.
Внутри же…
Не было внутри света. Ни благословенного, ни какого-то еще. Несмотря на чистые окна и белый день снаружи, в пансионе царил мрак. Не темнота, нет. Именно мрак, этакий давящий и выматывающий. А встретившая ее на пороге пышная дама в нарядном розовом платье и в кудряшках а-ля пудель своей доброй-предоброй улыбкой лишь усилила впечатление.
Отвратительное место, подумала Матильда, что-то не очень хочется нанимать девушек отсюда.
– Рада приветствовать вас, мадам?..
– Княгиня Волкова, – без улыбки представилась Матильда.
– О, ваша светлость, какая честь для нашего скромного заведения! – Дама подобострастно заулыбалась и изобразила реверанс. – Позвольте представиться, Нинель Козиньяк, милостью его императорского величества директриса пансиона. Вашей светлости нужна девушка в услужение?
Матильда уже почти ответила «нет», чтобы как можно скорее сбежать из этого ужасного места, но тут заметила любопытную девичью мордашку, выглядывающую из приоткрытой двери холла. На мордашке светились живым любопытством синие-синие глазищи, полные надежды пополам со страхом.
– Да, – сказала Матильда. – Мне нужна горничная.
Дама в розовом так неприлично обрадовалась, что Матильда невольно подумала: а есть ли в Брийо что-то вроде РОНО? И комиссии, которую можно напустить на эту милую даму. Уж очень она сладкая! И платье ее стоит… Пока Матильда не могла бы назвать сумму, слишком плохо разбиралась в местных реалиях, но определенно больше, чем платье самой Матильды.
– Если угодно, я покажу вам девушек. В этом году у нас шесть выпускниц, все как на подбор скромные, работящие и богобоязненные девицы! Разумеется, невинные и здоровые. Извольте пройти в гостиную, ваша светлость. – Дама изобразила еще один реверанс и, обернувший к двери, велела: – Эй, Козетта, подай шамьету для ее светлости!
От того, как изменился ее тон, Матильда невольно поморщилась. Да, диагноз ясен: мелкая акула из болота госучреждений. Ворует. Прикрывается общим благом. Трепещет перед вышестоящими. Как знакомо!
– Так, говорите, шесть выпускниц… а эта Козетта – тоже?
– О, прошу прощения. Вообще-то семь. Но Козетта – демоново отродье, позор нашего пансионата. Я с огромным трудом нашла дом, готовый принять ее в услужение, но, боюсь, мсье Жако не останется доволен. Прошу, ваша светлость.
Директриса распахнула перед Матильдой дверь в небольшую гостиную, неуловимо напоминающую главный зал борделя. Не обстановкой и не цветовым решением: здесь все было кричаще скромным и в серо-голубых тонах. Матильда сама не могла понять – чем. Может быть, атмосферой? Здесь явно тоже продавали девушек, не особо спрашивая их согласия.
Кресло, в которое усадили Матильду, было вполне удобным. Шамьет и печенье оказались вкусными и ароматными.
– Пекла Жанетта, если вам нужна помощница на кухню, самая подходящая кандидатура. Все наши девушки обучаются вести дом, поддерживать чистоту, стирать и готовить. Но Жанетте особенно удается все, что связано с кулинарией. Дочь потомственного булочника. Бедняжка потеряла родителей в совсем юном возрасте, а старший брат не решился взять на себя ответственность за дитя. Милостью Единого, – директриса напоказ перекружилась, – он доверил эту богоугодную миссию нам.
Матильду чуть не стошнило от пафоса и сладости, но она удержала нейтрально-вежливое выражение лица. Она – княгиня, а княгиням не подобает морщиться.
Поэтому она лишь холодно кивнула, про себя думая, когда же розовая мадам перейдет к делу, то есть к показу девиц и, собственно, торговле.
Долго ждать не пришлось. Сначала Матильде объяснили, что пансионат содержится на средства благотворителей, но сирот слишком много, обучение и все прочее стоит дорого, и потому они обязаны отработать. А пока затраты компенсирует работодатель. Временно! Исключительно временно! Девушки очень трудолюбивы и отлично вышколены, никаких нареканий! «Наши выпускницы служат в самых лучших домах Брийо, вот, к примеру, не так давно сам управляющий графа Лавуа взял двоих, а то еще барон Руассо…»
– Да-да, – поторопила ее Матильда. – Покажите мне всех, мадам.
– Шесть?
– Семь. – Тиль обдала ее холодом.
Из пансиона Матильда вышла гордой победительницей. За ней шла стайка из семи девиц, отвоеванных у розовой директрисы. С боем. Несмотря на то, что за каждую из девиц Матильде пришлось выложить по пятнадцать золотых, директриса ни в какую не хотела отпускать всех. Половину из них уже, видите ли, ждали хорошие места в приличных семьях. Когда Матильда уточнила, что значит хорошие, услышала о жалованье в полтора золотых в год, которое почтенные хозяева собираются им платить. А когда девушки отработают свое обучение, обретут необходимый опыт, то смогут поискать и что-то получше.
– То есть вас не смущает, что вы продаете их на десять лет в рабство? – уточнила Матильда.
Директриса сделала круглые глаза и возмущенно заквохтала, объясняя их светлости все сложности обучения и содержания дев, дороговизну всего на свете и прочая, прочая. Разумеется, слушать ее Матильда не стала. Просто пригрозила, что устроит пансионату аудиторскую проверку, а лично директрисе – проверку налоговую.
В общем, девиц ей отдали и провожали такими взглядами, что будь у Матильды совесть, она обязана была упасть замертво.
Кстати, безо всяких проклятий ей теперь грозила смерть от банального голода. Она дала директрисе расписку на сто пять золотых, то есть чуть больше, чем у нее самой оставалось от годового содержания. Но отступить и бросить девушек не могла, слишком живы были собственные воспоминания о борделе. А ведь горничным по большому счету придется куда хуже. Бордельным девицам хотя бы иногда дарят подарки и оставляют на чай, а юные горничные должны будут обслуживать хозяев бесплатно и без надежды на освобождение.
Нет. Нельзя такого допускать! И с этим пансионатом она непременно что-нибудь сделает. В ближайшее же время!
А пока следовало отвезти девушек домой, занять их работой и думать, как же выкручиваться с финансами. Впрочем, что тут думать? Надо делать следующее шоу для Жози и жить на доходы.
Девушки, прижимающие к себе узелки со скудными пожитками – каждой выдавалась смена белья и одно «выходное» платье чуть приличнее одежды огородного пугала – смотрели на Матильду, как на ангела небесного и опасную сумасшедшую в одном лице. Одна Козетта, синеглазое чудо (хоть директриса и утверждала, что чудовище), посмела прямо встретить ее взгляд.
И хорошо. Пока они ехали к «Ундине» на двух колясках, в которые уместились с некоторым трудом, Матильда немного ее расспросила. Оказалось, все еще хуже, чем она думала. То есть образования девушкам не дали почти никакого. Научили читать и писать, дали основы арифметики, все же остальное время – домоводство и молитвы, молитвы и домоводство. А когда Матильда спросила, есть ли в Брийо заведения, где учат чему-то еще, Козетта даже не поняла, о чем ее спросили, и назвала Императорский Университет. В который, кто бы сомневался, женщин не принимали вообще.
– А где же учатся благородные девицы? Те, что не сироты?
– Дома, где ж еще. Благородным девицам нанимают гувернеров и учителей.
– Ага! А где готовят гувернанток?
Бедняжка Козетта недоуменно пожала плечами:
– Разве женщины бывают учителями?
– Бывают, – вздохнула Матильда. – Вам же преподавали женщины.
– Домоводство, шитье и кулинарию. Чтению, письму и счету нас учил фра Амвросий.
Матильда чуть за голову не схватилась. Здесь нет даже гувернанток! Что за дикая страна! Но уж это она точно может исправить. Открыть институт благородных девиц, где будет учить юных особ быть не прислугой, а хорошими женами и гувернантками. Без рабства! Никаких десятилетних контрактов, разрыв которых приравнивается к воровству.
Дома она сдала всю ошалевшую от перемен стайку девиц фрау Берте, велев пристроить их к работе – дому как раз требовалась генеральная уборка, да и в саду наверняка есть чем заняться. Опять же, можно разбить огород и цветник. А сама она даже извозчика не отпустила, дала ценные указания и отправилась к Жози добывать деньги на содержание всего этого курятника.
Первым, кого она встретила в борделе, был одинокий Сальваторе в компании пустого бокала из-под вина. Увидев входящую в общий зал Матильду, он безразлично скользнул по ней взглядом, но вернулся, присмотрелся и воскликнул:
– Тиль! Муза моя! Я знал, что ты придешь спасти меня от этой жестокой женщины!
– Как ты меня узнал? – Матильда присела за его столик, не снимая шляпки с густой вуалью. Она принципиально не желала появляться в городе с открытым лицом, пусть это и попахивало трусостью.
– Я художник! Я вижу тебя… – Непризнанный гений вдохновенно обрисовал в воздухе нечто гитароподобное. – Я узнаю тебя в любой маске, прекрасная Тиль! А эта низменная женщина меня выгоняет!
– Ты отработал свои долги, Сальваторе, – раздался разраженный голос Жозефины. – Я предлагаю тебе свободу. И разовые контракты. А будешь жаловаться, не предложу ничего, сам ищи работу.
Обернувшись к Жозефине, которая подошла к столику, Матильда улыбнулась, но ответной улыбки не дождалась.
– Вот! Я же говорю, она желает моей смерти! – возмутился Сальваторе. – На улице почти морозы, мне негде ночевать, а эта безжалостная и бессердечная дама гонит меня в ночь, в грозу, в канаву! Меня! Самого Сальваторе Даэли! – патетически вознес руки к потолку неугомонный художник. – И это тогда, как я начал рисовать свое лучшее произведение! Деву под вуалью!
– Когда ты его начал рисовать? – подозрительно уперев руки в бока, спросила Жози. – Ты сегодня целый день ноешь!
– Ты запретила подавать мне вино, а я без вина не могу творить! Но я вижу образ этой прекрасной дамы! Да! Он стоит перед моим взором, – и он ткнул рукой в веселящуюся Матильду. – Я его вижу и почти осязаю!
– Пьянь! – припечатала Жозефина. – Пока не увижу денег, ничего не получишь.
– Сальваторе, – улыбнулась Матильда. – Я готова предоставить тебе кров и мастерскую.
– Ты? Я знал, знал, что ты послана мне Небесами! Когда можно переехать? И куда?
– Шато «Ундина», что рядом с дворцом королевы Марии. Но имей в виду, у меня строгие правила: не трепаться, не напиваться, не шляться по особняку, не водить друзей. В правом крыле есть павильон под мастерскую, при нем комната, их и займешь. Нарушишь правила – выгоню.
– Муза! Богиня! Звезда!
– Иди, иди, – фыркнула ему в спину Жозефина. – И не забудь завтра приехать к девяти утра, у меня есть для тебя работа.
– Ищите другого раба, мадам, – гордо вскинув голову, отрезал художник и, насвистывая похоронный марш, покинул бордель.
– Он придет, – кивнула Матильда.
Повисла напряженная тишина.
– Счастлива приветствовать вашу светлость. Что вас привело в мое заведение? – первой нарушила ее Жозефина.
Матильда вздохнула. Не такого приема она ждала. Ведь она вовсе не собиралась обижать Жозефину, она хотела дружбы и партнерства. Вот с чего Жози на нее взъелась?
– Пойдем поговорим без посторонних ушей, – попросила Матильда.
– Тогда прошу в мой кабинет, ваша светлость. – В голосе Жозефины по-прежнему был лед.
В кабинете Жози предложила Матильде кресло, чай или шамьет…
– Хватит, Жози. Я пришла не для того, чтобы строить из себя высокородную фифу.
Жози ей не поверила, но промолчала. Тогда Матильда продолжила:
– Наши договоренности остаются в силе. Я обдумала план следующего выступления. – Матильда достала из сумочки сложенные вчетверо листы бумаги и протянула Жозефине. Та их приняла, но даже не заглянула. – Обсудим? Жози! Титул ведь не сделал меня умнее, красивее или счастливее! Я все та же Тиль. Просто…
– Вы всегда были странной, – вздохнула Жозефина. – Раньше я не могла понять причину, теперь поняла. Но вы могли хотя бы намекнуть! Я бы!..
Порывисто встав, Жозефина зашагала по комнате, сминая в руках бумаги.
– Жози, что произошло? Я тебя не узнаю.
– Что? – Жозефина остановилась напротив, сверкая глазами и позабыв про скомканные бумаги. – Бордель Фифи сгорел. Дотла. Вместе с ней.
Матильда ошарашенно замерла. С одной стороны, ей хотелось засмеяться и воскликнуть: так и надо дряни! А с другой – было жаль несчастную дуру, которая наверняка и не задумывалась о последствиях своей дури.
– Кто-то тщательно подчищает следы. Ко мне приходил Д’Амарьяк. – В голосе Жозефины слышалось отвращение. – Рекомендовал забыть о княгине Волковой и дочери барона, проданной в бордель.
– А ты?
– Я забыла. – Жози прямо посмотрела в глаза Матильде. – Я не хочу гореть в магическом пламени, как Фифи. От ее борделя остался лишь пепел. Девочки и гости успели выскочить, а она – не сумела. Говорят, она билась в открытую дверь, ее обливали водой, но… я не хочу даже думать о том, кто это сделал. Я не знаю и знать не хочу, кто ты такая на самом деле.
– Мое имя Тиль, – пожала плечами Матильда. – Мы с тобой партнеры. А кем я была раньше, вообще неважно.
– Как скажете, Тиль, – склонила голову Жозефина.
– Но ведь не только это тебя тревожит?
– Да не то чтобы тревожит, а просто расстраивает, – усмехнулась Жозефина, садясь за стол. – Вчера вечером наше заведение посетил капитан «Святого Луки», только что пришедший из Нового Света.
– И?..
– Мсье капитан пожелал нанять девушек для сопровождения его и старшего помощника на прием у бургомистра. Он был очень удивлен, когда узнал, что мы не оказываем таких услуг, ведь наше заведение самое лучшее в столице! Представляешь, у них в Новом Свете уже есть такое!
– Эскорт, – кивнула Матильда, моментально загораясь новой идеей.
– Ты о таком знаешь? – От волнения и удивления Жозефина вновь перешла на «ты». – Почему не рассказывала?
– Я же упоминала эскорт, ты просто забыла. Но вообще, я хотела обсудить с тобой одну идею. Когда прием?
– Через пять дней.
Матильда прикусила губу. Это был шанс! И пока его никто не реализовал, стоило поторопиться.
– Пошли посыльного, скажи, будут им девушки! Пусть приходят заключать контракт. Ведь прием у бургомистра не то же самое, что прием во дворце императора?
– Нет, что ты! – впервые за все время улыбнулась Жозефина. – Я бы справилась, да и ты тоже. Но… нам нельзя.
– У тебя есть девушки на примете? Кого можно быстро обучить? И кто не будет болтать лишнего? И сразу оговори, что секс только по согласию! Потому что я хочу сделать из этого бизнес. Открыть школу, где обучать девушек быть гувернантками, экономками, управляющими…
– Женами и любовницами, – закончила за нее Жозефина, задумчиво рассматривая Матильду. – Да, именно о таких школах в Новом Свете они и рассказывали. Теперь я знаю, откуда у тебя все эти знания. Смешно, здесь во Франкии считают, что второй материк отстал от нас, а оказывается, все наоборот. Знаете, ваша светлость, я уверена, у вас все получится. Итак, эскорт? Партнеры? – Она протянула ладонь.
– Равноправные партнеры.
Выйдя из «Дома сбывшихся желаний», Матильда поймала извозчика, села в коляску и внезапно задумалась, а куда же ей ехать? Домой не хотелось, дома ее ждали сплошные проблемы – ремонт не закончен, денег нет, что делать с семью девицами прямо сейчас – совершенно непонятно. То есть Матильда понимала, что хочет получить в итоге: высшее учебное заведение для девушек, где их обучат основным наукам, манерам, законам и всему, что нужно для самостоятельной жизни. Причем часть сможет работать – кто гувернантками, кто в эскорте, а часть – выйти замуж и стать мужьям достойными помощницами. Она даже понимала, с чего нужно начать: с помещения, учителей и учебного плана. Вот только опять все упиралось в деньги! Чертовы деньги! Какой смысл быть княгиней, когда у тебя в кармане ветер?!
– Так куда едем, мадам? – Кучеру пришлось повысить голос, чтобы Матильда его услышала.
– Едем… – она вздохнула и с тоской глянула за окно. Вот какой смысл быть юной красоткой, если она может думать только о делах и ответственности? Она молода, она прекрасна, умна и очаровательна, она – княгиня! И ей срочно надо развеяться и переключиться! Вот только где и как? Она ровным счетом ничего не знает о Брийо! – А скажите-ка, любезный, есть в Брийо место, где благородная дама может поужинать и послушать музыку?
– Так это… кондитерская, мадам?
– Нет, кондитерская не годится. – Матильда поморщилась при мысли о пирожных и дамском гадюшнике. – Место, где можно повеселиться.
– Ресторация, мадам? Я могу отвезти вас в лучшую ресторацию Брийо, «У черных лебедей», там прекрасная кухня.
– А ходят ли по ресторациям дамы без шевалье? И играет ли там музыка?
– Музыка? Не-е… Так это, разве ж вы… – У кучера от слома шаблона зачесалось в затылке, и он поскреб его загрубелой лапищей, при этом смешно наморщив лоб. – Может, вам к испалийцам, мадам? Не сказать, чтобы там собиралось высшее общество, но вот музыка и танцы – всегда! И вина у них хорошие, мадам. Ежели прикажете…
– Прикажу! Поезжай к испалийцам, любезный. Это ресторация?
– Таверна, только совсем не такая, как наши или романские. Называется «Каза Эстебано», – кучер неодобрительно покачал головой, – там благородные господа изволят кутить. Может, все же «У черных лебедей»?
– В «Каза Эстебано»!
Матильде отчаянно хотелось музыки, танцев и хоть посмотреть на горячих испанских кабальеро. В конце концов, она молода и свободна, в ридикюле у нее десяток золотых, имеет она право хоть разок расслабиться?!
Чувству вины от того, что она собирается полученные от Жозефины десять золотых потратить на развлечения, а не оплату ремонта, закупку продовольствия или раздачу долгов, Матильда велела сдохнуть и не показываться до завтра. А завтра она обязательно придумает что-нибудь. И завтра же скажет Леграну про девушек… О боже, что он скажет в ответ – даже не хочется предполагать! Но все это будет только завтра, а сегодня она немножко развеется, вот.
– Здесь рядом испалийское посольство. – Кучер указал на строгое здание с фасадом из белого мрамора и статуями быков по обеим сторонами от ворот. – Если вам угодно, я могу дождаться вас. Всего один серебряный франк.
Они как раз почти подъехали, и Матильда отметила, что на улице близ типичной испанской асиенды с плоской крышей и беленым, увитым диким виноградом фасадом стоит четыре свободные коляски. И это – не считая пяти частных экипажей (с гербами или просто именами на дверцах, как у Леграна) и изрядного количества верховых лошадей в конюшне.
– Разве тут сложно нанять коляску? – спросила она, прежде чем выйти.
– Просто, мадам, но дорого. Здесь с вас запросят три франка.
– Сговор?
– Ну что вы, мадам, – вздохнул извозчик, косясь на здоровенного, бандитского вида детину на козлах ближайшей свободной коляски. – Все законно.
– Лицензия?
– Она самая. – Извозчик вздохнул еще тяжелее. – Так мне дождаться вас, мадам?
– Дождись. На тебе полфранка. И если я не выйду через два часа, зайди и спроси меня. А если меня не будет в таверне, поезжай к мсье Товилю, имперскому нотариусу, и скажи ему, что у его клиентки проблемы. Он с тобой расплатится.
– Конечно, мадам! Спасибо, мадам! – Извозчик повеселел, когда ему в ладонь упала серебряная монета. – Позвольте, я помогу вам спуститься!
Матильда позволила, почему бы и нет? Прыгать в длинной юбке не слишком-то удобно. Тем более под любопытными взглядами кучеров, прохожих и усатого, одетого а-ля тореадор швейцара.
Стоило Матильде сделать шаг к таверне, швейцар поклонился.
– Buenos días, señora.Bienvenido a Casa Esteban.[1]
– Buenos días, caballero[2], – улыбнулась ему Матильда.
– ¡Oh, lahermosa Donna habla español![3] – просиял кабальеро.
– Un poco, caballero[4], – ответила Матильда и перешла на французский: – Что вы посоветуете заказать?
– Возьмите для начала тапас и сангрию, донна. Позвольте, я провожу вас к лучшему столику!
– Поближе к месту, где танцуют.
– Por favor donna[5]. – Перед ней распахнули дверь, из-за которой слышалось огненное фламенко.
Внутри «Каза Эстебан» была настоящей испанской таверной, полной голосов и звона посуды. Над всем этим летели томное контральто и звуки гитар, маракасов и чего-то еще привычного, испанского. Матильде невольно вспомнились любимые с юности Пако де Лука и Карлос Сантана. Ноги сами собой затопали в такт, пальцы зазудели в поисках кастаньет. Не то чтобы она была прямо профи в испанском танце, всего лишь несколько лет нерегулярных занятий латино, но здесь, в чужом мире, ее внезапно одолела отчаянная ностальгия. По привычной музыке, по привычной еде, по ясным и понятным равноправным отношениям.
Она разглядывала публику, певицу в алом, растянутые под потолком флаги испанских провинций, головы быков и приморские пейзажи на стенах, официантов в традиционных испанских костюмах… Она впитывала запахи специй, паприки и томатов, жареной баранины и винограда… Живая история, как же это интересно! И все же особенно интересна ей была публика. Здесь, о чудо для Франкии, танцевали! Не только испанцы, которых легко было узнать по характерным бородкам и пристрастию к черному и алому, но и франки – в основном мужчины лет до сорока, если судить по нарядам, небогатые дворяне, в основном военные. Встречались и штатские, и дамы под вуалями, одетые дорого и временами вульгарно.
Дамы полусвета? Содержанки? Вдовы? Или герцогини инкогнито? Взгляды, жесты этих дам ясно говорили, что они ищут амурных приключений.
Что ж, Матильде тоже не повредит небольшое приключение. Хотя бы – танцы. Правда, она пока не увидела здесь ни одного свободного мужчины, с которым хотела бы потанцевать. Не считать же того лощеного хлыща, что облизывает ее масленым взглядом, позабыв об испанке не первой молодости? Или вон того купеческого сынка, обвешанного золотом и к своим двадцати пяти отрастившего пивное пузо? Или гогочущую стайку офицеров, все при шпагах и усах, но без признаков интеллекта на лицах?
Пожалуй, придется погодить с танцами и начать с сангрии. А может быть, ею же и закончить.
Она подняла глаза на подошедшего к ее столику официанта, и тут до нее дошло, что толстое брюхо, перетянутое вышитой золотом перевязью, желтые лайковые перчатки с раструбами и шпага с золоченой гардой никак не могут принадлежать официанту. Как и усатая, красная от выпивки, с блекло-голубыми глазами навыкате морда. Явно богатая и благородная морда, простолюдины в Брийо шпаг не носят.
– Ах, ма-амзель, я ср-ражен вашей кр-растой! – Манерный тенорок совершенно не вязался с брюхом. – Потанцуем же и познакомимся п-пближе, моя пр-релесть!
– Нет. – Матильда пожалела, что явилась в это гнездо порока и разврата.
– Ваша скромность, мада… мзель! Красит вас! Не-есказанно! – Пьянчуга покачнулся, оперся на стол и попытался поднять вуаль Матильды.
Она отшатнулась, машинально припомнив своего покойного, недоброй памяти муженька.
– Недотрога! – Пьянчуга захохотал, брызгая слюной.
– Убирайтесь, мсье.
Матильда обдала его холодом, но тщетно. Пьянчуга и не подумал оставить ее в покое. Напротив, он с мерзким причмокиванием потянулся к ее руке, и Матильда со всей ясностью поняла: шевалье Маньяк – это не худшее, что может с ней случиться в этом диком мире. Причем сейчас она будет виновата исключительно сама! Поперлась в неизвестное злачное место, одна, даже не взяв с собой пистолета. Дура, какая же она дура! Впрочем, пока еще есть шанс сбежать, или хотя бы позвать на помощь.
Отдернув руку, она огляделась в поисках хоть одного благородного лица, хоть кого-то, кто мог бы ее защитить… Но компания за ближним столиком пялилась на нее и жирдяя, как на бесплатный цирк. Один из вояк даже ей подмигнул:
– Не ломайся, красотка! У Альбера толстый кошелек!
Черт! Ее принимают за шлюху!
Внутри у Матильды загорелось что-то незнакомое, яростное и не рассуждающее, она сама не поняла, как схватила вазу с алой розой, вскочила и выплеснула воду вместе с цветком в пьяную морду.
Под гогот вояк пьяная морда в обалдении отступила, Матильда тоже отшатнулась, попыталась выбраться из-за стола, путаясь в ужасно длинной юбке, споткнулась и почти упала… Но ее подхватили сильные руки, осторожно поставили на ноги – и отпустили.
– Прошу прощения, мадемуазель, – послышался глубокий, в меру низкий голос. – Этот мсье забыл, чем отличается благородный шевалье от свиньи под забором.
– Ах ты, подлый грязный смерд! – заорал побагровевший пьянчуга.
Матильда не успела понять, как оказалась за чьей-то спиной, и что произошло, но пьянчуга почему-то оказался на полу, держась обеими руками за нос и визжа, как недорезанная свинья. Тут же вокруг образовалась толпа зевак, послышался радостный девичий голос:
– Так ему и надо, свинье! – и в валяющегося на полу пьянчугу полетело что-то красное и жирное.
Едва успевшая обрадоваться нежданному спасению Матильда в ужасе прикрыла глаза. Вот она попала! В самый эпицентр кабацкой драки!
Но тот же самый глубокий голос, явно привыкший отдавать приказы, велел:
– Эй, вынесите свинью под забор. А вы, господа, отойдите. Имейте капельку сочувствия. И прекратите смущать благородную даму!
– Благородную? – шепнула какая-то девица у Матильды за спиной. – Еще одна сучка богатенькая, вот бы ее…
– Заткнись, дура, – отозвался другой голос. – Иди, иди отсюда.
– Oh, losiento, Donna, déjame ofrecerte… – К Матильде подбежал, что-то тараторя об извинениях и ужине за счет заведения, испанский кабальеро лет пятидесяти.
Под его руководством вышибалы (которых кабальеро обещал жестоко наказать за ротозейство) потащили прочь пьянчугу – тот орал, что закроет демоново заведение, шлюху отдаст своим егерям, а наглого простолюдина засечет кнутом до смерти.
Матильде безумно хотелось сбежать отсюда сию же секунду, единственное, что ее останавливало – надо было все же поблагодарить своего спасителя. Простолюдин, поднявший руку на благородного шевалье, серьезно рисковал. Даже не так, он все еще серьезно рискует. Как минимум штрафом и поркой у позорного столба, а может быть, и каторгой.
– Не так быстро, кабальеро. – Для начала Матильда остановила поток испанских извинений. Но не поток испанских кушаний, которые официанты уже начали составлять на ее столик. – Я принимаю ваши извинения…
Кабальеро тут же рассыпался в благодарностях, даже встал на одно колено и склонил седую голову. Он что-то такое говорил о «вечном вашем должнике», о прекрасной улыбке донны и прочая, прочая, на что скудного словарного запаса Матильды не хватало. Она же, царственно протянув кабальеро руку для поцелуя (что помогло ему заткнуться) и мило улыбнувшись, обернулась.
И замерла.
Наверное, свою роль сыграли фильмы, виденные в детстве. Боярский, Жан Маре и прочие Бандерасы могли нервно курить в сторонке, лишь глянув на мужчину, так и не отошедшего от Матильды и всем своим видом показывающего, что будет защищать ее до последней капли крови. То есть он, возможно, и не был красив, как Жан Маре, и не мог бы так же великолепно петь, как Боярский, но он-то был живым, настоящим, и от него исходило ни с чем не сравнимое тепло. И ощущение безопасности. Почему-то Матильда была твердо уверена, что он никогда не поднимет на нее руку, ни к чему не принудит, не подумает торговаться или на ней экономить, и… да, если понадобится – снова бросится в бой, даже не думая о том, сможет ли что-то с этого поиметь.
И при этом…
Матильда медленно оглядела его снизу вверх, начиная с обычных сапог, какие носят гвардейцы, обычных военного же образца кожаных штанов и немного выбившейся из-за пояса сорочки из беленого, тонкого и слегка подмокшего от пота полотна. Ни дублета, ни камзола – ничего такого на нем не было, как и перевязи со шпагой. Но на его одежду или ее отсутствие Матильде было плевать. Она даже толком не смогла разглядеть – есть ли кубики на его прессе, широки ли его плечи. Боже, какая это все ерунда, когда на нее смотрят самые теплые, самые глубокие, самые синие в мире глаза, когда самые горячие губы на свете улыбаются нежно и немного робко, словно этот странный мужчина не может поверить, что видит именно ее, единственную женщину в мире…
Она даже не сразу поняла, что ей мешает рассмотреть его лицо не тень, а шелковая полумаска, и что волосы у него светлые, чуть вьющиеся.
Она не знала, красив он или страшен. Ей было все равно, богат он или нищ.
Она просто смотрела в его глаза и смотрела, и смотрела, забыв, где находится и зачем сюда явилась.
Пока он не шагнул к ней – приблизившись всего на полшага – и ее не обожгло раскаленной лавой его голоса, плеснувшего ей на кожу, под кожу, куда-то, где трепыхалось никогда не знавшее страсти, до сих пор ни разу не бившееся в полную силу сердце.
– Мадам, вы же потанцуете со мной? – прозвучало так, словно от ее согласия зависела его жизнь.
– Да, мсье, – и поняла, что согласилась на что-то гораздо большее, чем танец.