Глава 31

Ярослав

– Мира на улице с Паолой. На площадке. Можешь спуститься к ним, – сообщает Лера, когда я приезжаю.

Она стоит в двери, смотрит на меня отстраненно и пытается закрыть дверь. Когда видит, что я не даю, вопросительно вскидывает бровь. Понятно. Из непродолжительного потепления в арктический холод. Заебись у нас отношения.

– Что-то еще?

– Еще, – киваю. – Что происходит?

– В каком смысле? – Лера непонимающе хмурится, хотя я уверен, прекрасно знает, о чем я спрашиваю.

– Что не так? Мы нормально общались.

– Мы и сейчас нормально общаемся.

Настолько нормально, что я, мать его, чувствую подсознательные пощечины. Вспоминаю наше общение предыдущие дни. Все было хорошо. Спокойно, размеренно, мы даже шутили, а теперь холодная стена равнодушия. Шаг вперед, сотня назад. Какое-то непреодолимое расстояние получается.

– Я могу зайти?

– Зачем? Ты приехал к дочери, она на улице с няней. Вот и иди туда.

– Я бы хотел поговорить.

– Нам не о чем разговаривать.

Своими словами она выбивает меня из колеи и громко захлопывает дверь. Оглушающе. Прямо перед моим носом. Спускаюсь вниз, ищу площадку, которая расположена за домом, все же и правда приехал к дочери. Хоть и не только. Кроме мячика с колючками, который очень понравился Мире, я привез подарок и Лере, но она и слова не позволила вставить.

Паола при виде меня сухо кивает, что-то бубнит себе под нос на итальянском и никуда не уходит. Остается на площадке и пристально за нами наблюдает. Я ей не нравлюсь. Она, конечно, прямо не говорит, а может, и да, просто я не понимаю, но тут можно быть недогадливым и все видеть по ее выражению лица.

Протягиваю Мире мячик. Она берет его, но настороженно. Рассматривает, сидя на лошадке, на которой до этого каталась. Протягиваю к ней руки, она смотрит хмуро, из-под опущенных бровей и упрямо мотает головой. Не хочет. Непонятно, то ли слезать с лошадки, то ли идти ко мне на руки. Тогда, на кухне, я подхватил ее, когда она поднялась на ножки и чуть не упала. Мира успеть не поняла, соответственно, и заплакать, но как только поняла, что находится у меня на руках, едва не закатила грандиозную истерику, так что мне пришлось быстро вернуть ее на место и отвлечь мячами.

Мира начинает хныкать и пытается слезть с лошадки. Когда хочу ей помочь, решительно отодвигает ручкой мою и мотает головой. Смотрит на Паолу. Я отступаю, спрашиваю на английском у няни, поможет ли она, но она лишь пожимает плечами и идет к Мире. Берет ее на руку, усаживает на качели.

Я не ждал, что будет просто. Боже, ну конечно, не ждал. Я вообще думал, что во время первых пяти посещений Мирослава будет верещать так, как в первый вечер. Она и так слишком много позволила увидеть рядом. Я даже на руках успел ее подержать. Легкую, как пушинку, и такую… мою. Говорят, существует только материнский инстинкт, отцовский проявляется лишь тогда, когда жизни его ребенка что-то угрожает. Мой проявился сразу, как я взял Миру на руки. Я безоговорочно ее полюбил. Сильно-сильно. Теперь боюсь накосячить и сделать что-то не то.

Уверен, Мира это чувствует, знает, что я не уверен, и поэтому доверяет человеку, который знает, что делает.

Паола произносит что-то на итальянском, кивает на Миру и снова отходит. Попытка номер два.

– Малыш, помоги папе… Давай попробуем понять друг друга.

Мира внимательно смотрит и, конечно, ничего не отвечает. Я все больше склоняюсь к тому, что ей пора искать няню здесь. Паола неплохая, дочка к ней привыкла, но так она всю жизнь будет разговаривать на итальянском, и в школе ей будет тяжело.

Мирослава какое-то время наслаждается качелями, затем играет со мной мячом. Выбрасывает его и радуется, когда я приношу обратно. Затем начинает хныкать. Ко мне на руки не идет, но к Паоле – охотно. Итальянка что-то говорит, активно жестикулирует. Я ни слова, конечно же, не понимаю, а английский она то ли не знает, то ли делает вид, что не знает. По тому, что Паола несет Миру к выходу с площадки, понимаю, что они возвращаются домой. Я иду следом.

Лера открывает нам спустя пару минут. При виде меня хмурится, но впускает молча. Они с Паолой говорят на итальянском, что-то обсуждают. Я в это время наблюдаю за Лерой. Она изменилась. Не до неузнаваемости, но достаточно сильно. Стала взрослее, увереннее, ярче. На итальянском говорит, как на втором родном, и английский у нее тоже хорош. Такая молоденькая, образованная, амбициозная. Я был уверен, что, когда отпущу ее, она многого достигнет, станет, как и хотела, известным дизайнером, покажет, на что способна. Я вообще думал, что она откроет свой модный дом в Италии. И амбиций и возможностей у нее было полно, но она не стала. То ли не захотела, то ли потянуло домой.

Заметив мое внимание, Лера смущается, сбивается, но в итоге прощается с Паолой.

– Мира скоро будет спать, – намекает на то, что и мне пора.

– Я скоро уеду.

Она кивает. Былой легкости между нами больше нет. Пакет, в котором лежит подарок Лере, я оставил на тумбе у входа. Надеялся, что будет подходящий момент, но он все никак не наступает. Лера старательно делает вид, что меня нет, молчаливая, напряженная. Я не понимаю, что произошло. Это из-за ее разговора с ним? Они поссорились? Или наоборот, и теперь Лера делает вид, что я ей глубоко безразличен?

– Завтра не получится увидеть Миру, – говорит Лера, отвлекаясь от телефона, в котором добрых полвечера что-то печатала.

Пока я развлекаю Миру, у нее есть время для себя, но она тратит его на работу. Я услышал часть голосового сообщения, адресованного Дани.

– Почему?

– Мы с папой уезжаем на несколько дней в загородный комплекс. Мире после простуды будет полезно подышать свежим воздухом.

– Где вы будете? Скажешь?

– Если пообещаешь не приезжать – скажу, – Лера смотрит в упор, но, не выдержав прямого взгляда в ответ, отворачивается.

– Не хочешь меня видеть?

– Я планирую отдохнуть, а папа хочет побыть с внучкой. Я не хочу быть спасательным жилетом для вас двоих. Ты ненавидишь его, а он тебя, считаешь, отдых получится нормальным?

– Я не ненавижу твоего отца.

– Мне показалось? Ты посадил его на десять лет.

– Полтора года прошло, Лера. Он на свободе.

– Изначальный приговор был другим.

– Дело пересмотрели.

– По настоянию отца.

– И с моего разрешения.

Такого ответа Лера явно не ждала. Нахмурившись, она анализирует ситуацию. Думай же, думай. Да, я отпустил Гордеева, хотя он мог гнить в тюрьме еще пять лет минимум. Без моего разрешения никто ничего не стал бы рассматривать.

– С чего такая щедрость?

– Он твой отец, Лера.

– Полтора года назад он тоже был моим отцом.

Я сжимаю челюсти крепче, хмурюсь. Уже тогда чувствовал, что не стоит давить до конца, что нужно передать дело другому, но я хотел дожать, довести до конца, отомстить и почувствовать облегчение. Почувствовал? Нихрена. Сплошное разочарование.

– Я не виню тебя, Ярослав, – Лера произносит эти слова как-то устало. – Просто прошу не приезжать. Если ты больше не винишь отца, то ему не понравилось сидеть в тюрьме полтора года.

– Может, попробуем наладить отношения? – спрашиваю, сильно сомневаясь, что это возможно.

– Попробуй.

– Я поговорю с Сашей, наберу ему. Если он согласится, я могу приехать?

– Можешь, – Лера соглашается, но нехотя.

Отступает, хотя мы успели немного сблизиться. Упрямо меня отталкивает, не желая подпускать, тогда как сама этого хочет. По взглядам, которые Лера бросает в мою сторону, вижу. И полтора года назад видел, и сейчас. Просто тогда я не знал, что она была влюблена, что не просто испытывала симпатию, а любила. Уже тогда, когда я ее брал в жены – любила. Не понимаю, за что, но верю, что так и было. Не сказала, скрыла, пыталась быть равнодушной, хотя я помню, с какой страстью Лера мне отдавалась. Дико, умопомрачительно и открыто. Я хочу повторить. Хочу снова быть с ней, в ней, на ней и под ней. Хочу по-разному и на этот раз по-настоящему. Надеюсь, она мне позволит и поймет, что не любит итальянца по-настоящему.