Глава 10

Хорошо поспать перед церемонией не удалось. Раным-рано меня разбудила Дине, которая, оказывается, ночевала на том же постоялом дворе. Признаться, я опасалась, что йонкери затаит на меня обиду, и удивилась, когда увидела её перед собой, сморгнув последнюю сонливость с глаз.

– Нам многое нужно успеть, мейси. – Она махнула рукой двум служанкам, которые топтались у двери.

Те оживились, окружили меня и захлопотали, одна вперёд другой пытаясь оказать мне какую-нибудь услугу. Я, всё ещё плохо соображая после почти бессонной ночи, проглотила какой-то завтрак, умылась, только и успевая выполнять все эти мелкие действия. Почти машинально.

Не иначе чудом одна из девушек привела мои волосы в порядок: тщательно расчесала и нанесла какой-то отвар, от которого они заблестели, будто только что вымытые. По комнате полился приятный цветочный аромат.

– Вы не злитесь на меня, мейси? – Я взглянула на Дине, когда она снова вернулась ко мне, уже почти готовая выезжать: только платье ещё не надела, оставалась в сорочке.

– А за что мне на вас злиться? Ведь вас хотели похитить. Конечно, в первый миг все решили, что вы сбежали. Но сейчас… Ночью привезли того мужчину, которого поймали в лесу. Он подтвердил ваши слова. И о том, что вы хотели улизнуть от него. И что скрывались.

– А имя? – Я тут же оживилась. – Имя того, кто всё это устроил?

– Сказал, что не знает. Что всё решалось через третьих лиц, – с сожалением вздохнула девушка. – Я лично выцарапала бы ему глаза, если бы узнала, кто он!

Она фыркнула тихо, выказывая негодование, и тем вызвала у меня улыбку. Сложно было представить, чтобы Дине вдруг кинулась выцарапывать кому-то глаза.

– Только после меня, – подыграла я ей.

– Еще ночью приехали те Стражи, кого Алдрик назначил вам в сопровождение. – Йонкери заглянула в зеркало, придирчиво осматривая меня и себя заодно. – Оказывается, их опоили. И вместо них, видно, поехали другие. Чьи-то подручные.

– И что же, никто не заметил, что это не те люди? Или половина Волнпика – продажные шкуры? – Я и хотела бы удержать яд, что прозвучал в голосе, но не смогла.

Обида на Алдрика была слишком велика. Этот громила постоянно был рядом, когда незримо, когда нарочно заявляя о себе. А в самый важный день предпочёл уехать с ван Бергом. Лично меня это наводило на определённые подозрения. Но, похоже, только не Дине.

– Что вы такое говорите! – возмутилась она. – Это скорее исключительный случай. Видно, кто-то очень давно готовился к такому ходу. Даже я не могла заметить незнакомые лица. Стражи сменяются в Волнпике достаточно часто. Алдрик был очень раздосадован таким поворотом. Его репутация пострадала. А для Стража его ранга это очень плохо.

Она набрала в грудь воздуха, чтобы сказать ещё что-нибудь в его защиту, но, заметив мой пристальный взгляд, остановилась и покраснела мгновенно.

– Хилберт не разрешает вам отношения с Алдриком, да? – Я понизила голос.

Йонкери махнула рукой, давая понять, что эту тему она обсуждать не собирается.

– Сегодня ваш день. И лучше поговорить об этом.

Служанка, которой вечером я отдала своё платье, и правда привела его в порядок. Оно выглядело теперь будто ни разу не надетое: чистое, даже по подолу, которым я успела смести достаточно древесной трухи с травы и зацепить прилично веток. Уж не знаю, сколько времени девушка на него потратила. Только и удивляться тому, какими такими хитростями ей удалось его спасти.

Когда я надела его – словно вернулась на день назад. И показалось даже, что не было всего этого. Не было неизвестности и беготни по лесу. Одно только казалось реальным: разговор с Хилбертом ночью. Вот он въелся как будто в саму подкорку.

У крыльца постоялого двора меня снова ждала та самая карета. Казалось, она ещё пахнет свежим осенним воздухом тех лесов и полей, через которые довелось вчера проехать. Что на колёсах её, пусть и начищенных снова до блеска, ещё осталась пыль тех дорог. Но сегодня меня дожидался и экипаж Хилберта. Сам йонкер, ещё отстаивая какие-то обрывки традиций, не вышел ко мне, сохраняя положенную отстранённость, но и без присмотра, похоже, оставлять не собирался. А меня разбирало жуткое любопытство: так хотелось его увидеть.

Только перед самой площадью карета йонкера отдалилась, вырвавшись вперёд – чтобы жених добрался до храма первым. Пока ехали до места, я сидела в повозке, закрыв глаза. Ничего не хотела видеть, ничего – запоминать. Запомнить на всю жизнь я должна была другую свадьбу. С другим мужчиной. Но всё же пришлось разомкнуть веки, когда экипаж остановился и открылась дверца.

– Мейси дер Энтин? Вы будете выходить? – решился окликнуть меня лакей, осторожно заглядывая внутрь.

– Нет, – ответила я из вредности, изрядно напугав этим слугу.

Но всё же выбралась из кареты, хватаясь за поданную мне руку. И тут же взгляд сам метнулся вверх, пытаясь объять весь массивный каменный храм разом. Показалось, он приходится младшим братом Волнпику. Те же тяжеловесные толстые стены, и башня – остроконечная, с арочными окнами на самом верху. Только вместо мутных стёкол в окнах – цветные витражи. Огромное крыльцо, совершенно пустое: никаких тебе толпящихся в предвкушении гостей. Никаких тёток с голубями и детворы, готовой подбирать монетки. Всё чинно и строго: ни пылинки на ступенях, ни одного опавшего листика, хоть поблизости и стоят деревья. И даже прохожие как будто обходят храм, стараясь не переступить без надобности некую невидимую черту, что отделяла его от остального мира.

Лакей отпустил мою руку, позволяя дальше идти самой. Неожиданно у дверей, куда, наверное, могло проехать целое стенобитное орудие, меня встретила прислужница храма. Остановила, сдержанно, но приветливо улыбаясь. И отчего-то её лицо, ещё не слишком старое, но уже выдающее солидные годы, показалось мне неприятным. А особенно маленькие глаза, острые, тёмные, как две дыры в червивом яблоке.

– Церемония начнётся, как только вы переступите порог, мейси, – проговорила она степенно. – Просто идите к жениху. А когда остановитесь у алтаря и служитель закончит слова Единения, отдадите мужу вот этот ключ.

Она протянула мне на раскрытой ладони небольшой золотистый ключ, подвешенный к чему-то вроде браслета. Назначение его я осознавала плохо, даром что бегала в библиотеку якобы для изучения свадебных обрядов – было не до них. Но раз сказали сделать так, значит, надо так сделать и не задавать лишних вопросов. Женщина сомкнула браслет на моём запястье, и я повертела его, разглядывая застёжку: не сразу поймёшь, как её потом открывать. Какой-то больно хитрый механизм. Не случилось бы неловкой заминки, когда придёт срок отдавать его Хилберту.

От мысли о йонкере внутри что-то ещё раз перевернулось, вздрогнуло – и меня обдало жаром. Не к месту полезли в голову воспоминания о вчерашнем поцелуе – о, как он был на меня зол! Но неведомым образом это будоражило: лёгким страхом с привкусом запретности. А ещё эта утренняя его загадочность – и рядом как будто, и на расстоянии.

Пока я рассматривала браслет, женщина куда-то пропала, словно и не было её вовсе. Я огляделась на всякий случай и вошла в храм. Медленно, протискиваясь между широко распахнутыми створками дверей, как в горлышко бутылки. Заставляя себя идти – шаг за шагом. Тихо играла музыка внутри. Приятная, переливчатая – совсем не похожая на наш марш Мендельсона. Звучала она удивительно деликатно для такого торжественного дня. Обстановка оказалась неожиданно сдержанной, даже аскетичной. Никакого золота, как в храмах моего мира, никаких фресок или икон. Только два мужских силуэта без лиц у дальней высоченной стены, что возвышалась за алтарём. Один, видно, из белого мрамора, держал в руках солнце, другой – выполненный из тёмного камня – луну. Они соприкасались, одеждами и светилами, которые смыкались, образуя нечто единое. Наверное, как Инь и Ян. Через удивительным образом встроенные в арочном своде витражи на солнце и луну падали лучи света, заставляя сиять, почти как настоящие.

Я всё шла по широкому проходу, между гостей, которые сидели вдоль рядов широченных квадратных колонн, строгих, гладких – без украшений. Откуда именно доносилась струнная музыка, так и не могла понять, как ни крутила головой. Будто она лилась со всех сторон разом, струилась сквозь сам камень, из которого был сложен этот храм.

Никто не толкал меня в спину, не заставлял идти, но всё происходило будто не со мной. Красное платье слепило глаза, играя совершенно невероятным закатным оттенком в чистом и густом свете, который наполнял всё вокруг. Легонько бился о ладонь ключ, висящий на запястье. Я чувствовала кожей его завитки, его прохладу и гладкость золота. На миг обхватила пальцами, сжимая до боли – чтобы отрезветь. Но не получалось. Вновь начало чудиться, что это сон, который вот-вот закончится. Что я очнусь хоть где-то, но дома. Да хоть на помойке среди бомжей. Но в знакомом мире, среди понятных людей. А может, и на собственной церемонии. И передо мной будет стоять Антон.

Я попыталась вспомнить его лицо. Но непроницаемая завеса, сила этого места как будто даже образ жениха – настоящего – не пускала в голову.

Подняв взгляд от гладкого каменного пола, на фоне которого подол моего платья казался лужей крови, я увидела наконец Хилберта. Перед аркой из переплетённых ветвей какого-то дерева, смутно похожего на дуб. Йонкер стоял как будто у входа в другую жизнь. Наверное, так и было. Он ждал меня, чтобы ступить в неё вместе – а я почти спотыкалась на каждом шагу.

Хилберт был ослепителен в этом алого цвета камзоле из тончайшей замши. Богатая серебристая вышивка на груди и по обшлагам сверкала на свету, словно драгоценная. На поясе висело оружие в красивых ножнах, начищенное, без единого отпечатка пальцев на сияющих рукоятях: меч и тот кинжал, что я уже видела раньше. Мягкие, как будто даже бархатные брюки обрисовывали его бёдра; жёсткие сапоги до колен придавали ещё больше твёрдости позе.

Я оглядывала его беззастенчиво, потому что – кого обманывать? – было на что поглазеть. Словно я вдруг оказалась в выставочном зале и теперь могла вдоволь рассмотреть экспонат. Про таких мужчин подруга говорила «глаз отдыхает», потому что не может зацепиться ни за один видимый изъян. Пусть они и есть, если присмотреться внимательнее, отдельно к каждой черте – но вместе выглядят настолько гармонично, что и не хочется этого делать.

И отчего-то мне казалось, что многие девицы, что были среди гостей в храме, сейчас разделяют моё мнение.

Я остановилась напротив него, всё стискивая в ладони ключ – и казалось, что от него на коже навсегда останутся следы. Из-под неожиданно густой тени углубления в стене, где, наверное, скрывалась некая дверь, степенно вышел пожилой служитель со свитком в руке. Развернул его, расправляя на кафедре, украшенной цветами. Удивительно, но они совсем не пахли, будто искусственные. Я даже присмотрелась украдкой – нет, живые. Может, от волнения просто притупились все чувства?

И тут гости вздохнули тихо все разом. Кажется, пытались сдержать удивление, но не получилось. Мы с Хилбертом одновременно повернулись ко входу в храм: на мгновение задержавшись в светлой арке ворот, внутрь вошла Ренске. В красном платье. Конечно, несравненно более скромном, чем моё свадебное, но недвусмысленно выдающем задуманный ею эпатаж. Вот это номер! На свадьбе бывшего жениха её точно никто не ждал.

Она не смотрела ни на кого, кроме Хилберта. И всё это эффектное появление было спектаклем в первую очередь для него. Я только успела заметить, как на миг он сжал кулаки и коротко втянул носом воздух. А потом просто отвернулся, безжалостно разрывая их с Ренске зрительный контакт. И тогда взгляд девицы обратился ко мне. Может, она хотела убить меня им на месте, да не рассчитала сил – но то, что она хотела в него вложить, я прекрасно прочитала. И сильной раздражающей волной прокатилось по спине её нарочитое внимание. Я улыбнулась Ренске, надеясь, что вышло достаточно гаденько – и прежде чем отвернуться, увидела, как презрительно искривились её губы.

Она уселась рядом с антреманном, который оглядывал сестру с яростью и негодованием. И вновь стало тихо.

Служитель заговорил как ни в чём не бывало: размеренно, но вдохновенно. О том, что из мудрости и любви Хельда Светлого родились однажды необычные мужчина и женщина. Они дополняли друг друга, чтобы защищать мир от гнева Шада, от порождений его тяжёлого дыхания. Страж – сильный воин, способный победить существа, которые обычный человек одолеть не сумеет. И Ключ – женщина, которая одаривает его своей благодатью, открывая в нём способности, которых он раньше в себе не ведал. Они остаются связаны на всю жизнь. И Ключ в руках Стража – и должно хранить его, потому как силён воин в полной мере, только когда тот жив.

Наверное, поэтому Маттейс утратил некоторые силы после смерти жены. Потому и обеспокоился сначала тем, чтобы сын его взял в жёны Ключ, а затем и сам решил жениться, как старший рода, чтобы поделиться своей силой с остальными. Ключи смертны, как и другие люди. И задача Стража – продлить его жизнь так, как это будет возможно. Наверное, это сродни нашему обещанию поддерживать друг друга в печали и радости, в достатке и бедности – и тому подобное. Здесь эта клятва приобретала другое звучание.

Я слушала приятный голос служителя и смотрела в лицо Хилберта – казалось бы, совершенно невозмутимое и неподвижное. Он не отводил взгляд, но никак не удавалось понять, что он чувствует. Может, и ничего. Может, в его душе такая же пустота по отношению к Паулине, какая была несколько лет назад, когда она так хотела, чтобы он обратил на неё внимание и стал её мужем.

– Возьмитесь за руки, – мягко велел служитель.

Хилберт протянул мне ладонь, и я осторожно опустила на неё свою, всё так же разглядывая его. Не знаю, что хотела увидеть. Может быть, хоть единый проблеск эмоций, которым он поддался вчера. Ключ на моём браслете ударил по его запястью, соскользнул – и йонкер плотнее сжал губы, словно это ощущение показалось ему неприятным.

– Вы отомкнёте ворота, – торжественно продолжил служитель. – И отыщете за ними новые силы, омыв ваши руки в источнике Шада и Хельда. Только вместе. Только так – до самой смерти.

Хилберт отвернулся и повёл меня дальше, мимо смолкшего в ожидании мужчины – прямо к той арке, которая и правда была закрыта тонкими коваными створками. Однако и тут не без символов: церемония – она и есть церемония. Я даже на миг почувствовала себя на обычной русской свадьбе, где порой организаторы проявляют большую фантазию, чем ворота в «новый мир».

Хилберт приподнял мою руку, а другой взял ключ, не отпуская её. Вставил его в замочную скважину и повернул. Но ничего не случилось. Не раздалось никакого щелчка, ни даже намёка на него – и ворота, понятное дело, не отворились. Брови йонкера сошлись к переносице. Он надавил на ключ сильнее. Ещё немного – и тот с тихим звоном сломался. Ажурная головка осталась в пальцах Хилберта, и тот уставился на неё с каким-то странным испугом. Не злостью или удивлением – а со страхом, который вспыхнул в его глазах и разлился по лицу лёгкой бледностью.

– Плохой знак, – тихо, но вполне отчётливо сказал кто-то из гостей.

Служитель, который наблюдал за нами со своего места, быстро спохватился. Подбежал и вынул из кармана своего одеяния другой ключ. Протянул его йонкеру, но тот не сразу заметил.

– Простите, мениэр, – забормотал мужчина почти шёпотом. – Видно, в ключе был изъян. Такое редко, но случается. Попробуйте этим.

Он почти силой всунул тот ему в руку, а Хилберт вдруг перевёл взгляд на меня. Прищурился слегка, сильнее стискивая мою руку.

– Изъян, – усмехнулся. – Какие изъяны ещё есть в вас, мейси, кроме тех, что я уже видел?

Другим ключом он быстро отпер воротца без единого усилия. Они послушно и бесшумно распахнулись, впуская нас в огороженное пространство у самой стены храма, у подножия изваяний богов. У их огромных ступней и правда находилось два источника. Один с тёмной, будто подкрашенной углем водой. Другой – светлый и голубоватый, как в бассейне. Всё так же не выпуская моей ладони, Хилберт провёл меня сначала к одному – и мы опустили в него сомкнутые руки, – затем к другому.

Если вода в чёрном источнике была почти ледяной, то в светлом оказалась как будто подогретой. Когда мы вынули из него руки, прозрачные капли медленно потекли по коже, точно масляные, а на безымянных пальцах – моём и Хилберта – помалу проступили узорные кольца, словно вплавленная серебряная фольга. На этом месте ощутимо щипало и даже как будто резало – всё сильнее и сильнее. Я прикусила губу, чтобы не зашипеть от боли. А уж удивление и вовсе постаралась не выказать.

Потом мы снова вернулись в зал. Нас встретила приятная и слегка виноватая улыбка служителя и внимательные взгляды гостей. Не все они смотрели на нас с радостью и одобрением. Первым среди них я увидела Тейна. Хоть он и пытался скрыть разочарование, а всё равно не мог – того и гляди Хилберт заметит его подавленность и злость, если пожелает присмотреться получше. А там и до понятных подозрений недалеко.

Но мысли йонкера, видно, были заняты чем-то другим. После последних напутственных речей служителя он не слишком быстрым, но уверенным шагом вывел меня из храма – под свет солнца, которое к полудню разродилось мягким осенним теплом. Там нас снова настигли гости и уже от души принялись поздравлять, пока молодые не успели юркнуть в карету. Хилберт только рассеянно кивал и улыбался на пожелания друзей, соратников и каких-то дальних родственников. Более сосредоточенно ответил лишь Феддрику ван Стину, который сначала пропустил многих вперёд, а затем подошёл сам. Видно, чтобы не толкаться.

– От души поздравляю вас. – Антреманн пожал руку Хилберту и даже слегка хлопнул его по плечу. – И вас, мейси дер Энтин, тоже… Ох, простите! Теперь к вам нужно обращаться «вроу ван Берг». Надо привыкнуть.

Он обеими руками стиснул мою ладонь, которая была свободна. Другая всё ещё находилась в плену руки Хилберта. Тот ни разу так её и не отпустил, будто боялся, что я сразу же испарюсь. Показалось, антреманн задержал своё прикосновение чуть дольше, чем требовалось. Его внимательный взгляд ощупал лицо, шею и чуть открытые плечи.

– Благодарю. – Я натянуто улыбнулась и дёрнула руку. Осторожно, чтобы не обидеть его слишком резким движением, но и дать понять, что пора бы уже заканчивать с поздравлениями.

– Надеюсь, мы станем видеться чаще. – Феддрик отпустил меня, переводя взгляд на моего новоиспечённого мужа.

– С чего бы? – У Хилберта хищно дёрнулись крылья носа, но больше он ничего не сказал, только поклонился.

А затем быстро утянул меня в карету, в которой я приехала к храму. Мы сели напротив, наконец, разомкнув руки. Смотрели друг на друга долго и неотрывно, пока экипаж выезжал по главной улице прочь из Ривервота – в сторону Волнпика. Там днём соберутся все гости, и начнётся веселье. Наверное, весьма относительное или показушное – кому как. Мне уж точно праздновать не хотелось. Хотелось выброситься из кареты к чёртовой матери и сбежать – теперь уж самой. Но это уже за гранью глупости.

Трепыхайся не трепыхайся, Поля, а ты уже жена. Жена, так его растак! И теперь надо детально подумать, как правильней и безопасней поступить дальше в обновлённых обстоятельствах. Я, уже было отвернувшись к окну, снова взглянула на Хилберта. Скорее можно расшибить себе голову о камень, чем манипулировать им. Давить на его зависимость от меня и моей близости? Угрожать? Или пытаться скорее подружиться, чтобы потом вывалить на него всю правду и заставить наконец поверить… Но пока отстранённый вид и холодный взгляд Хилберта не оставляли надежд провернуть всё поскорей. Знать бы ещё, что на самом деле творится у него в голове.

Иногда мне казалось, что за всеми этими вечными тревогами я упускаю что-то важное. И просто забываю о том, зачем вообще мне нужно вернуться домой, потому что всё, что там осталось, начинало казаться незначительным и тусклым. Как будто, вечно гоняя адреналин по крови, я уже начинала нуждаться в нём. Нуждаться в присутствии рядом этого мужчины, который непредсказуемее пороховой бочки. Нуждаться в опасностях, которые упирались бы ножом в спину.

Оказывается, мне с моим вечным цейтнотом дома жилось вполне себе спокойно. Уютно рядом с Антоном, у которого характер хоть и не сахар, но далёкий от этих полудиких нравов, что присущи местным мужчинам. И Хилберту – во многом больше других. Сейчас я вдруг осознала, что уже много месяцев, а может, и пару лет не испытывала рядом с любимым мужчиной никаких острых эмоций. Всё было спокойно – даже в постели. Случались, конечно, ссоры – а как без них, – но и те стихали быстро, чаще всего сходили на нет. Случались и романтические дни, наполненные нежностью и оторванные от окружающего мира. Порой я ловила себя на мысли, что Антону просто удобно… Удобно рядом со мной – привычной уже за шесть лет знакомства. И мне с ним тоже. Когда не надо ни о чём думать рядом с ним, задаваться вопросами и… гореть. Можно сказать, что это нормально. У всех так. Невозможно фонтанировать эмоциями всю жизнь и сношаться, как кролики, по три раза в день из года в год до сердечного приступа. Но сейчас я вдруг поняла, что потеряла ту грань в нашей с ним жизни, когда спокойствие и гармония превращаются в безразличие. Может быть, после возвращения в свой мир что-то удастся исправить, изменить? Или уже поздно?

– Привыкаете? – Голос Хилберта выдернул меня из размышлений.

Я не сразу поняла, с чем связан его вопрос, но догадалась, что просто-напросто всё это время сидела и смотрела на него неотрывно. Он уже слегка ослабил шикарный белоснежный платок, повязанный вокруг шеи, и расстегнул несколько верхних пуговиц рубашки. В дороге так удобнее, конечно.

– Приходится, – ответила, пожимая плечами.

Хилберт покачал головой с таким выражением лица, будто заранее знал ответ. Было сложно представить, как сложилась бы семейная жизнь его и Паулине, будь она сейчас на своём месте. Наверное, кто-то кого-то в итоге убил бы. Но волновать меня это не должно. Я надеялась, что именно замужество позволит убедить Хилберта в том, во что он верить никак не хотел.

Не слишком торопясь, мы добрались до Волнпика. В том зале, где уже однажды случилась поминальная трапеза после погребения Маттейса, теперь всё было украшено цветами, как и в храме. Удивительно! Ведь на дворе почти середина осени. Похоже, привезли откуда-то с южных краёв, а уж как сохранили – наверное, этого секрета мне не разгадать. Или вырастили в оранжереях, как бывает у нас? Несмотря на кажущуюся отсталость, этот мир хранил много сюрпризов, неподвластных моему уму.

Теперь на возвышении стояло два огромных кресла: одно чуть побольше, другое – всё же поменьше – для меня. На твёрдое сиденье заботливо была уложена подушечка – а то и правда за время пира зад превратится в кирпич.

Собрались гости, музыканты настроили инструменты – и веселье, нарастая с каждым глотком горячительного, скоро заполнило огромный зал. А я сидела рядом с Хилбертом, чувствуя, как он продолжает держать меня за руку, – и невольно прислушивалась к этим ощущениям. Показалось, скоро я уже начала чувствовать каждую чёрточку отпечатка его ладони собственной кожей. Твёрдые мозоли на подушечках, небольшие заусенцы на пальцах. То и дело мы оба отвлекались, чтобы хоть что-то съесть или выпить – пусть аппетита не отражалось ни на лице мужа, ни на моём, наверное. Но стоило признать, повара расстарались нынче на славу: на столах стояла запечённая дичь с овощами и фруктами. Рыба – самых разных видов: и неудивительно, ведь, как я поняла, недалеко отсюда море. Отчего-то остро захотелось его увидеть: похоже ли оно на то, что в моём мире? Наверное.

Пахло – чуть кисловато – вином. И пряно – особым, как я нарекла его про себя, пивом со специями. А местные называли его «инбьерт». С одной стороны, мне хотелось напиться. С другой – я понимала, что так окажусь совсем беспомощной перед тем, что будет происходить дальше.

Удивительно, но, несмотря на оживлённую музыку, поначалу никто не танцевал. Только позже несколько раз все гости прошлись вокруг зала с поворотами и кивками друг другу. Хилберт и меня повёл в этот круг, хотя я и понятия не имела, что надо делать, – благо разобраться оказалось несложно. А потом мы больше не вставали из-за стола на танцы.

Правда, этим не ограничилось. Как начался второй круг этого не слишком зажигательного шествия, от противоположного стола, за которым сидели женщины, к нашему подошла Ренске, ловко проходя между готовящимися к «танцу» гостями.

Её окликнул сначала Феддрик, затем – кто-то ещё, но девица не обратила на предупреждение и малого внимания. Совсем потеряла то ли страх, то ли стыд.

– Позвольте и мне поздравить вас с обручением, – заговорила она издалека. – Я ещё не успела.

И показалось, сейчас схватит со стола вилку и попытается воткнуть мне в лицо.

– Благодарю, мейси ван Стин. – Первым заговорил Хилберт, хоть у меня уже язык зачесался ответить ей как можно язвительней.

Может, выпитое вино всё же ударило в голову, а может, раздражение от вызывающего вида этой соплячки. Её красное платье я видела весь вечер. Оно впивалось мне в глаза, будто выедало их. Как мозг выедала мысль, что свадьба, кажется, не разорвала связь Хилберта с бывшей невестой. И она будет ждать мига, как я исчезну из его жизни. Или даже захочет помочь мне это сделать.

– Вроу ван Берг, – Ренске остановилась напротив, отделённая от нас столом, – если вы не против, то могу я попросить о милости пройти с вашим мужем круг ванделинга? В знак, так сказать…

– В знак чего? – Я прищурилась. – В знак вашей скорби об упущенном?

Хилберт сжал мою руку крепче, но вмешиваться не стал. Самые ближние к нам гости заметно притихли, с любопытством прислушиваясь к завязавшемуся разговору.

– …в знак моего большого расположения к вашей чете. И давнего знакомства с Хилбертом.

Я слегка подалась вперёд.

– Позвольте узнать тогда, в знак чего вы оскорбили меня сегодня, нацепив платье цвета, который предназначен только для невесты?

– Это напоминание. Всего-то, – беспечно пожала плечами Ренске.

– Думаю, здесь ещё никто не успел забыть. Потому ваши фортели бессмысленны.

Девица нехорошо улыбнулась, и тут Хилберт встал, отпустив мою ладонь. Неужели пойдёт с ней танцевать? Мало мне унижения на сегодня! Я подняла на него взгляд и встала тоже. Поманила Ренске к себе взмахом руки. Девушка наклонилась, оперевшись о стол рукой.

– Хватит, мейси, демонстративно выражать вашу обиду на несправедливость этого мира. И пытаться меня задеть, – задушевно произнесла я, качнувшись ей навстречу. – Нельзя бросать в кого-то грязь и при этом не замараться. От ваших выпадов пострадаю не только я. Но и вы. А если вам плевать на нас, то подумайте хотя бы о Хилберте. Вы, кажется, ещё хотите заполучить его назад?

– Решили проявить участие?

– Просто хочу, чтобы вы от меня отстали. И не становились врагом самой себе. Это бесплатный совет.

Я старалась говорить спокойно, чтобы не показать, какая невероятная злость распирает меня. Хотелось швырять посуду со стола, и желательно так, чтобы та летела прямо в эту наглую девицу. Не удивлюсь, если заминка с ключом в храме – её рук дело. И, кажется, Ренске немного, но всё же прониклась моими словами. Вот только не отступилась: с места не сдвинулась ни на шаг.

– Идите, мейси, – дав нам обменяться несколькими фразами, завершил эту сцену Хилберт.

Однако приятно меня удивил! Похоже, потакать ей он всё же не собирался.

– Но, мениэр… – начала было она заискивающе.

– Зря вы приехали в храм, – бросил йонкер и снова сел.

Его пальцы сомкнулись на моём запястье, и он потянул меня вернуться на место. Я повиновалась, буквально обливая Ренске ядовитым взглядом. Она улыбнулась коротко и присела в реверансе, после чего удалилась. Наверное, выслушивать укоры от брата, который всё это время наблюдал за нами с явным напряжением на лице.

Гости ещё некоторое время разговаривали тише обычного, потом всё снова вернулось к притухшему было гомону. Но вот к окнам зала подступил вечер, а там и ночь. Все уже навеселились и наелись до упада. Разговоры и смех начали стихать.

Хилберт склонился ко мне.

– Можно уходить.

Ладонь его скользнула чуть выше по предплечью. И захотелось отдёрнуть руку, как будто я неосторожно сунула её в кипяток. Стоило только пошевелиться, как все гости повернулись в нашу сторону, и их внимание тут же переключилось с разговоров обо всём на свете – на то, что должно было теперь случиться в супружеской спальне.

– Не затягивай там, Хил, – хмельно крикнул кто-то из мужчин. Довольно панибратски. – Покажи, что значит быть Стражем.

Но йонкер не разозлился, кажется. Не стал одёргивать и ставить на место зубоскала. Только усмехнулся, бросив взгляд в сторону, откуда прилетело пожелание, и повёл меня прочь из зала, как только я сумела протиснуться между столом и креслом.

Боже, это всё-таки меня настигло… Нет, а на что можно было надеяться?

Показалось, чем ближе мы подходили к покоям, которые теперь считались нашими общими, тем сильнее гневился Хилберт, хоть весь вечер хранил удивительное спокойствие. Его шаги становились резче и твёрже, а дыхание жарче. Он не смотрел на меня и сжимал мою руку в своей всё крепче, пока я не вскрикнула – только тогда отпустил. Скоро мы всё же дошли до высокой резной двери с массивным кольцом вместо ручки, зажатым в бронзовой пасти льва. Она распахнулась передо мной, как будто сама по себе. Изнутри слабо пахнуло какими-то благовониями. Не душно, но ощутимо.

Я прошла дальше в комнату, а Хилберт закрыл дверь, изрядно ею хлопнув. Прозвучали его шаги, приглушённые брошенными на пол шкурами, вероятно, медведя, – и он прошёл мимо. Не посмотрел даже, будто я снова успела перед ним в чём-то провиниться. Вот прямо сейчас, на этой свадьбе. Или пока шли до спальни. Хоть всё это было нужно мне не больше, чем ему.

Йонкер сел в большое, уютное на вид кресло у камина, перегнувшись через подлокотник, взял поленце и бросил его в огонь. А я так и осталась на месте, неведомо зачем поглаживая вышитую юбку свадебного платья. Казалось, оно висит на мне пудовой тяжестью – так хочется избавиться от него. И тут же пришла подлая мысль, что как раз сейчас мне и представится хорошая возможность это сделать. И как прийти в согласие с собственной совестью? Считать это изменой или нет? Ведь я не хочу того, что так или иначе должно случиться!

Хилберт наконец поднял на меня взгляд и демонстративно вытянул свои длинные ноги, обрисованные хорошо сшитыми сапогами. Приподнял брови вопросительно, словно его вдруг взяло недоумение. Я едва удержалась, чтобы руками не развести: чего он от меня вообще хочет? И только через секунду догадалась, заметив стоящий рядом с креслом серебристый, наполненный водой таз. Похоже, он ждёт, что я разую его и ополосну ступни? Очень интересный поворот событий. Вот же грехи мои тяжкие…

Конечно, я слышала о подобных старинных традициях многих народов, но именно сейчас это показалось мне замшелой древностью. Хотя, кажется, ничего особенного. И как-то позабылось, что менталитет женщины двадцать первого века здесь никто не оценит.

Голова тут же словно вспухла, и в висках застучало глухо. Вот сейчас, Поля, ты хлебнёшь сполна должного в этом мире смирения. Если поддашься.

– Ну? – подогнал меня Хилберт. – Хотите вы или нет, а церемониал надо завершить. Так что давайте закончим поскорей.

– Смотрю, вы сами относитесь к условностям скептически. Так, может, обойдёмся без них? – Я улыбнулась как можно более очаровательно.

Но это не помогло. Хилберт сжал зубы – и на его щеках дёрнулись желваки. Похоже, этот день изрядно его утомил, и он правда хотел завершить всё как можно быстрее, но и спуску давать мне не собирался.

– Хватит юлить. Что нужно, должно быть сделано. И простыню с вашей девичьей кровью я должен показать свидетелям – от этого вы не можете отмахнуться. Не стоит тянуть время. Я хотел бы лечь спать поскорей. У нас обоих был трудный день. Не считаете?

Я тоже так считала. Такого трудного дня у меня не было, наверное, никогда в жизни. Даже вчерашний не мог с ним сравниться. Ведь никогда в жизни я не выходила замуж за малознакомого мужчину. Да и не думала, что такое вообще может со мной когда-то случиться. Похоже, стоило сейчас засунуть гордость куда подальше и сделать то, что от меня требовалось. А о том, что будет потом, и думать не хотелось. Это натуральный сюрреализм. Такое даже Дали во снах не снилось.

Но я всё же не могла сдаться без боя.

– Я очень чту ритуалы, мениэр. Но, если позволите, хочу предложить вам немного их изменить. – Любопытствующий взгляд Хилберта неожиданно меня обнадёжил. – Вы правы, мы оба устали за этот день. А потому можем сделать друг другу приятное. И ничем не нарушить традиции. Тёплой воды хватит на нас обоих.

Я указала взглядом на завёрнутый в полотенце кувшин, который стоял на столике рядом – из горлышка его ещё поднимался пар.

Показалось на миг, что Хилберт просто рассмеётся мне в лицо и явно не разделит моих взглядов на партнёрские отношения. Но раз уж я решила попробовать с ним подружиться, то почему бы не начать с мало-мальского равноправия?

Йонкер ожидаемо вскинул брови, всем своим видом выказывая недоумение.

– После сегодняшней склоки с мейси ван Стин, после всех ваших побегов вы предлагаете мне мыть вам ножки? Устали, значит? – Он стиснул пальцами подлокотники. – Отдохнёте – и за старое?

Каждое слово било меня по щекам, словно прутьями. Не согласится, конечно. Но, может, хотя бы меня освободит от ответных обязанностей? Со злости.

– Мне надоело видеть пренебрежение в ваших глазах, мениэр! Сейчас я, кажется, ваша жена.

– Моей женой должна была стать другая. – Снова под дых.

– Я в том не виновата!

– Это ещё как посмотреть.

– Если вы так считаете, то я не думаю, что обязана вам чем-то. И мир не рухнет от несоблюдения ритуалов, которые не нужны ни мне, ни вам.

– Так, значит… – Хилберт резко встал и прошёлся до столика. Опустил взгляд на кувшин и вздохнул.

А потом вдруг обернулся через плечо и уставился в пламя камина, словно хотел посмотреть на меня, но передумал. Кажется, злость постепенно отпускала его, и даже почудилось, что необходимость совместной ночи просто-напросто тяготит его, а потому он срывает раздражение на мне.

– Так что, мениэр? – Я постаралась вложить в тон как можно больше миролюбивости и улыбнулась, чувствуя, как дрожат губы.

Неизвестно отчего: от страха или пьяной мысли, что он, кажется, сомневается. Первым ответом мне стал долгий взгляд, которым Хилберт окинул меня с головы до самого края подола, что скрывал мои ноги. Между прочим, весьма красивые, как я успела рассмотреть раньше.

Он цыкнул тихо, закатывая глаза.

– Хорошо. Давайте попробуем. – И вернулся в кресло. – Только вы первая.

Хитрец, однако. Как бы не облапошил. Но выбора у меня, в общем-то, нет. Я подошла, чуть приподняв подол тяжёлого платья, откинула длинный шлейф и присела на одно колено, не сводя с Хилберта язвительного взгляда, надеясь, что от этого у него хотя бы в животе закрутит – а там, может, ночь эту придётся перенести. Хотя слабое утешение, конечно. Медленно стянула с йонкера один сапог, а за ним – другой, поставила нарочито аккуратно возле камина. Да хоть бы сгорели они, что ли! От пакостной мысли немного полегчало. Но никогда я не чувствовала себя так глупо.

Хилберт изволил слегка мне помочь: придвинул ближе таз с тёплой водой и висящим на крае полотенцем. Я вздохнула тихо, не в силах теперь поднять на него взгляд. Намочила ткань и обтёрла одну его ступню, невольно отметив её красивую, даже аккуратную форму, хоть, конечно, и не самого маленького размера. Затем обмыла другую – неспешно – и странное дело, занятие это вовсе не показалось таким уж принижающим моё достоинство. Было в этом что-то интимное, что настраивало на особый лад и протягивало как будто некую нить между супругами. Будь они ещё поближе знакомы…

– Теперь вы, – посмотрела на него исподлобья, закончив.

И быстро, пока он не передумал, села в кресло напротив. Мы посидели так немного, глядя друг на друга: неужто всё же обманул, согласился лишь для того, чтобы я заткнулась? В таком случае это фиаско.

Но Хилберт вдруг встал, снял камзол и повёл плечами, глядя на меня сверху вниз так, что щёки полыхнули жгучим румянцем. Взял таз и прямо босиком прошёл через комнату – выплеснул воду в умывальник. Я, будто в каком-то странном сне, неверяще наблюдала, как он наливает в него новую, как берёт чистое полотенце из комода.

– В конце концов, это тоже жизненный опыт, – пробормотал Хилберт, усаживаясь прямо на пол передо мной: как-то по-свойски, уютно скрестив ноги. – Только не знаю, для чего он пригодится мне дальше.

Я не сдержала улыбки и приподняла подол только немного – почему-то стало неловко. Никогда особо не скрывала свои ноги в юности. Да и потом носила юбки с удовольствием – только уже до колена. А тут лишь открыла щиколотки – и задохнулась от непрошеной стыдливости. Что за чудеса?

Йонкер склонил голову набок, оглядывая их внимательно, опустил полотенце в воду.

Как освободил меня от ботинок и чулок – я даже не заметила, а может, и забыла вмиг, потому что никогда не думала, что одно прикосновение мужской руки к обнажённой лодыжке пронзит меня будто лёгким электрическим разрядом. Антон часто касался моих ног, когда вечерами мы дома вместе усаживались на диване и мне удавалось положить их ему на колени. Он гладил, массировал и щекотал порой – чего уж. Но ни разу в те моменты я не испытывала таких ошеломляющих ощущений. Даже перед глазами помутилось. Может быть, просто от понимания, что так проникновенно меня трогает другой? Хоть и тело-то, строго говоря, не моё – а всё равно как будто через некую грань дозволенного и запретного переступаю. Хмельное и пугающее чувство.

Хилберт легонько обвел большим пальцем круглую косточку щиколотки, сжал, мягкими массирующими движениями поднимаясь всё выше, а затем плавно провёл ладонью до середины икры – и обратно вниз. Он словно приглядывался и размышлял, нравится ему увиденное или нет. Но в какой-то миг вдумчивого исследования словно одёрнул себя. И тогда его движения стали гораздо резче. Он ополоснул мои ступни торопливо, но ещё удерживаясь от откровенной халтуры, и бросил полотенце на кресло за своей спиной.

– Вы довольны? – спросил отчего-то хрипло.

– Вполне, – едва просипела я.

И до того сильно захотелось попросить, чтобы он не убирал руки, что я почти уже решилась. Но Хилберт поднялся, и мне пришлось тоже вставать. Я едва не задохнулась от того, как близко он оказался. Меня буквально разбило на осколки его пронзительным, чуть раздражённым взглядом. Конечно! После того, что пришлось делать, переступив через себя и вековые традиции. Но тут йонкер молча и быстро распустил шнуровку спереди на моём платье, ослабил её пальцами и парой рывков содрал верхний слой одежды с плеч, давая ему упасть к ногам. Я схватилась тут же за ворот нижней сорочки без рукавов, всерьёз опасаясь, что её постигнет более страшная участь. Но Хилберт резко опустил мои руки вдоль туловища.

– Даже животным нужно как-то возбудиться, – пояснил он, – прежде чем сношаться. Так что дайте на вас посмотреть. Того, что я увидел, очень мало.

Меня обдало яростным жаром с головы до ног. Ох, сейчас натворю глупостей… Я медленно вдохнула и выдохнула, усилием давя колыхнувшийся в груди гнев. Надо сосчитать до десяти. Раз, два…

– Если у вас с этим проблемы, скажите сразу, – проговорила елейным голосом. – А лучше возбудите себя сами, раз жена вас не устраивает. Я подожду.

И хотела было уже направиться к креслу, но Хилберт хмыкнул тихо и поймал меня за руку, разворачивая снова лицом к себе. Обхватил подбородок пальцами, чуть приподнимая. Скользнул взглядом вниз, по шее – задержался на груди, ещё прикрытой тонкой тканью невесомой сорочки. Его рука прошлась следом, медленно, вдумчиво – и я задрожала. Вовсе не от возбуждения. Показалось, сейчас мои нервы начнут искрить, словно перегруженная проводка. Но я ещё пыталась терпеть, пыталась мириться с тем, что должно произойти, хоть и задыхалась уже от разрывающего голову смятения. Йонкер шагнул ближе, а я упёрлась в его плечо рукой в бестолковой попытке остановить. Он и не обратил на это внимания: накрыл ладонью мою грудь, чуть сжал, обвёл поверх ткани пальцем твёрдую вершинку, заставив меня медленно прерывисто выдохнуть. Потом спустился по животу, надавливая – и между ног. Совсем немного, но и от этого я рефлекторно сжала бёдра сильнее. И губы Хилберта скривились – ну чисто лягушку перед собой увидал.

– Идите, ложитесь.

Похоже, теперь он вознамерился сделать всё, чтобы я почувствовала себя на приёме у врача.

– Вы так и будете морщиться? – Эти слова сорвались с губ раньше, чем я успела подумать, стоит ли вообще открывать рот. – Может, мне голову накрыть чем? Чтобы вы могли представить на моём месте кого угодно? Может, мы вообще прекратим это представление? Ни вы, ни я не хотим этого. В конце концов, имитировать пятно крови на простыне можно очень легко.

– Не говорите ерунды. Разве вам важно, чтобы я видел перед собой именно вас? – Хилберт усмехнулся с непонятной мне горечью. – Кажется, вам не должно быть до того никакого дела. И представление, как вы выразились, не прекратится. А если будете сопротивляться, мне придётся применить силу. Хоть я и не хочу.

Я насупилась, конечно, но следовало признать: если буду кричать и отбиваться – ничего не изменится, только синяки наживу.

– Не хотите, как же… Вам только и дай, что лишний раз показать силу.

Йонкер фыркнул, вновь отворачиваясь. Пуговицу за пуговицей расстегнул рубашку и сбросил её. Он двигался резко, слишком порывисто, как будто мысленно ворчал. Я смотрела на него, на мягкую игру мышц его спины в скупом вечернем свете, и в груди разрасталось смутное разочарование, как будто от неоправданных надежд, в которых сама себе не хотела признаваться. Хилберт только что ухаживал за мной почти терпеливо и даже ласково – а теперь снова злился, будто укорял себя в минутной слабости. Да я и сама себя готова была корить за то, что поддалась необъяснимому очарованию этих мгновений.

Отбросив рубашку на кресло, Хилберт оглянулся через плечо – и возвёл глаза к потолку. Я так и стояла на месте, не сдвинувшись ни на шаг. Он не стал упрекать и подгонять: просто подошёл и, подхватив меня на руки, донёс до постели. Бросил слегка небрежно – я только взмахнула руками, взлетела низко и коротко, будто подхваченный ветром мешок на асфальте – и рухнула в мягкую глубину постели. В ней страшно было утонуть: в этой перине, словно облако. И в белоснежных, как в хорошем отеле, простынях.

– Осторожнее! – возмутилась.

– Сколько можно с вами возиться!

Хилберт почти упал сверху, уперевшись одной рукой в постель. Подол сорочки вдруг задрался до пояса, словно сам по себе – и голова опустела. Просто враз. Как будто я стала студенткой, которая, перебрав мартини на вечеринке, внезапно протрезвела в тот миг, как полузнакомый дружок стаскивает с себя джинсы. Мощнейший ступор: лишь взгляд всё цепляется за руки йонкера, крупные, сильные, с едва выступающими венками. Он и правда развязывал брюки. А я ждала – чего? Доказательства того, что «там» он столь же красив? Или повода презрительно хмыкнуть?

– Мениэр, может быть, не стоит? – Да кого я обманываю!

Как бы сбежать? Проломить дверь? Вышибить окно? Откуда такая паника, будто я и правда девственница и какие-то особые девственные гормоны разжижают мой мозг? Хотя девственница, наверное, – не знаю.

– Перестаньте, – неожиданно выдохнул мне в губы Хилберт.

Накрыл их своими, размыкая, нетерпеливо, но достаточно мягко проникая между ними языком. Ладонью – провёл по бедру так, что кожа съёжилась от мурашек. Я попыталась отползти назад, но далеко не получилось. Йонкер приближался, хоть и так был близко. Вжимался между моих разведённых ног и пытался, видно, хоть как-то скрасить этот миг, лаская кончиками пальцев нежную, остро чувствительную кожу.

Едва Хилберт убедился, что на пальцах его остаётся влага, убрал руку и в следующий миг вошёл рывком. Неожиданно, до самого конца. Не дал вскрикнуть слишком громко, продолжая владеть моим ртом. А я только окаменела на миг от прошившей низ живота, давно уж позабытой боли и ослабла совсем, цепляясь пальцами за мятую простыню. Йонкер задвигался быстро, ровно, словно его тело работало само, отдельно от мыслей. Мыслями он, скорей всего, был со своей несостоявшейся невестой. Да чёрт бы с ним, лишь бы всё это закончилось поскорей!

Я мало что сейчас чувствовала, кроме скользящих рывков Хилберта внутри. И желания не чувствовать и этого. Он всё же посмотрел на меня, оторвавшись от горящих губ. Коротко прикусил нижнюю, чуть оттягивая – и спустил взгляд на груди, что колыхались под сорочкой при каждом толчке. Даже раздевать меня не стал – ему и того оказалось достаточно… Йонкер погрузил пальцы в мои волосы, сжал в кулаке до опасного натяжения.

Он смотрел долго прямо мне в глаза, дёргая на себя – и хотелось вцепиться в его лицо ногтями, провести вниз, оставляя алые борозды. Чтобы нарушить эту правильность и притягательность точёных черт. Я упёрлась ладонями в его ритмично бьющие бёдра, неосознанно стараясь оттолкнуть. Не хочу! Хватит! И отвернулась, чтобы хотя бы не видеть его перед собой. Его широкую напряжённую шею и рельефные плечи. Его глаза, которые впивались в лицо, будто считывали эмоции. Совсем ему ненужные и неинтересные – разве не так?

Но вопреки всему, вопреки моему нежеланию принимать этого мужчину тело моё всё же сдавалось под его напором. Под его касаниями – короткими, скупыми, но именно там, где нужно. Словно оно было создано именно для него. Словно сейчас он – Ключ. Снизу помалу поднималось тяжёлое, будто заволакивающая небо туча, томление, сотрясая меня мелкой отрывистой дрожью. Горячей, как раскалённая свинцовая дробь, которая сыпалась на кожу. Со злости на собственную слабость я ударила Хилберта ладонями в грудь – и сама почти оглохла от громкого шлепка. Он поймал мои руки, прижал к себе и выпрямился, навис, как атлант, продолжая брать меня. А я всё размякала, растворялась в нём, в этих диких нарастающих ощущениях, которым уже не могла противиться.

Так не должно быть. Не должно…

Я стиснула Хилберта коленями, запрокидывая голову, давясь непрошеным стоном, и впилась в его бока пальцами, почти уже отдирая от себя, прогоняя – зачем? Сейчас уже поздно. Только достигнуть пика мне не позволили. Всё закончилось неожиданно. Йонкер излился на простыню: наверное, и мысли не хотел допустить, чтобы та, кого он терпеть не мог, забеременеет от его высокородной особы. Оно и хорошо. Какие тут средства от беременности и есть ли вообще – только их богам известно. А стать брюхатой от этого высокомерного гада вовсе не входило в мои планы. Хотя это было бы неплохим подарочком для Паулине, если бы она вдруг решила вернуться в своё тело.

Хилберт встал, бросил на меня короткий взгляд, натягивая поднятые с пола брюки прямо на голое тело.

– Встаньте, – приказал, совершенно не заботясь о том, что я сейчас вообще ничем пошевелить не могла. – Вам нужно ополоснуться. Вы в крови.

– Оставьте меня в покое!

Он помолчал, но повторил:

– Встаньте!

Я заторможенно опустила взгляд, свела колени, успев заметить, что сорочка и правда слегка испачкана. Поднялась с трудом на дрожащие ноги, одёргивая подол одной рукой, а другой – поправляя сползший вниз ворот. Хилберт накинул рубашку, а потом несколькими рывками стащил с постели простыню с ярким алым пятном на ней – и направился к двери. Она хлопнула громко, когда он вышел. Я снова рухнула на перину и полежала немного, раздираемая на части противоречивыми и неожиданными ощущениями: болезненного удовольствия, пусть и неполного, от близости с мужчиной и жгучей обиды на его поведение.