Глава 36

Мысль была не словами. Она была жаром в груди. И от этого жара мне стало тяжелее дышать.

Я не собиралась объясняться. Я не хотела его понимания. Я хотела сжечь эту декорацию дотла.

Пальцы нашли шнуровку на корсете голубого платья.

Я рванула. Ткань не поддалась.

Я рванула сильнее. Тесьма впилась в сустав пальца, оставив болезненно-жгучую царапину.

Хрустнули нити. Корсет распустился, ослабил хватку на рёбрах.

Я сбросила платье с плеч. Тяжёлый шёлк упал на пол, скользя, как сброшенная кожа.

Из шкафа я вытащила ночную рубашку. Простую. Льняную. Светлую, без вышивки, без кружев. От нее пахло крахмалом и солнцем.

Я надела её. Ткань царапала ключицы, но впервые за пять лет я вдохнула полной грудью.

Впервые я была собой.

Я не думала. Двигалась. Босиком. По холодному камню. Под мышкой зажала журналы, в другой руке скомкала брошенный шёлк и флакон.

Коридор летел навстречу. Адреналин бил в виски, заставляя сердце колотиться где-то в горле. Я почти не чувствовала ног.

Не было ни пространства, ни времени. Только импульс.

Дверь, мимо которой я проходила, открылась.

Себастьян.

Его безупречная маска дала трещину. Глаза расширились, скользнули по моим босым ступням, по простой рубахе, по растрёпанным волосам, по лихорадочному блеску в глазах.

— Мадам… прошу вас… в таком виде нельзя… разгуливать по дому! Тем более по дому Дратуар!

Я не остановилась. Не замедлила шаг. Прошла сквозь него, как сквозняк сквозь занавеску.

Его рука дёрнулась, но не коснулась меня.

Я толкнула тяжёлую дубовую створку, ведущую в столовую. Петли скрипнули. Я вошла внутрь.

Столовая встретила полумраком. Длинный стол из тёмного дерева отражал дрожащее пламя свечей. В дальнем конце, один, сидел Адиан. Он смотрел в окно и хмурил брови. Плечи напряжены. Профиль выточен из льда и усталости.

Услышав шаги, он обернулся.

И замер.

Не шелохнулся. Не моргнул. Дыхание споткнулось.

Он смотрел не на «подделку». Не на «серую мышь». Не на копию, которую только что разорвал руками.

«На! Полюбуйся! Вот она я! Настоящая!», — пронеслось в голове вспышкой ярости.

Вот тебе настоящая Анна!

Без пудры. Без укладки. Без маски. Бледная. Злая. Дрожащая.

В дешёвой рубахе, с босыми ногами на камне.

Я подошла к столу. Не шла. Летела. Швырнула журнал на полированную поверхность. Он ударился, разлетелся, страницы веером раскрылись на эскизах. Бокал слетел на пол. Тонкое стекло разбилось.

— Вот! — голос сорвался, хриплый, неровный. — Вот ваша «копия Аннабель»! Самая модная прическа сезона! Высший писк моды двора! У каждой второй такая!

Я листала страницы дрожащими руками, бумага шуршала, как сухие листья.

— Думаете, я так хотела выглядеть⁈ Я не выбирала это! — выдохнула я, и слова вырвались, как осколки. — Мне принесли! Намазали! Уложили!

Меня несло. Но я уже не могла остановиться. Я швырнула в него голубое платье, комом.

— Я ненавижу голубой! Он делает меня бледной, как покойница! Я всегда его ненавидела! Но это то, что мне принесли сегодня утром! — кричала я, сгорая от ярости.

Впервые за всю жизнь в этом теле я сказала это вслух. Впервые позволила себе вкус, желание, право на «нет». Воздух в комнате стал густым, тяжёлым.

Я подняла флакон. Стекло холодило ладонь, холодило кровь. Рука дрожала так, что отблески свечей плясали по граням.

— А это… — прошептала я. Голос стал тише. Опаснее. — Это ваш любимый запах Аннабель. Средство для волос. Три сотни золотых за унцию. Из восточных провинций. Мне запрещали даже смотреть на полку, где он стоял. Запрещали дышать тем же воздухом, что и она.

Я бросила его так, что он ударился об пол и разлетелся осколками возле его черных, дорогих, начищенных сапог.

Звук был коротким, резким, финальным. Стекло лопнуло, рассыпалось по тёмному паркету острым веером. Жидкость хлынула.

И тогда пополз запах.

Не облаком. Волной. Тяжёлой, вязкой, почти удушливой. Ландыш. Сладкий, густой, въедливый. Он стелился по полу, поднимался, заполнял пространство, давил на лёгкие, обволакивал горло. Пахло памятью. Пахло ожиданием. Пахло Аннабель.

Адиан не встал.

Не крикнул.

Не дёрнулся.

Его взгляд медленно опустился на лужицу, на осколки, ловящие свет, на смятое платье на полу, на мои босые ступни на камне.

Потом поднялся ко мне. В его тёмных глазах я видела лишь вспышку раздражения, внезапного, глухого сбоя внутри.

Челюсть сжалась. Пальцы, лежавшие на столе, впились в дерево. Он открыл рот. Закрыл.

Тишина растянулась, натянутая, как тетива.

Я не ждала.

Не хотела его слов.

Не хотела его прозрения, его жалости, его ярости.

Я развернулась. Рубашка зашуршала по ногам. Я пошла к двери. Быстро. На адреналине, который ещё держал спину прямой, а подбородок поднятым.

Тяжёлая створка закрылась за моей спиной с глухим щелчком.

И сразу, как только звук отрезал меня от столовой, броня рухнула.

Колени подкосились.

Я схватилась за холодную каменную стену, чтобы не упасть.

Пальцы, только что сжимавшие стекло, теперь дрожали мелко, непрерывно, неконтролируемо.

Адреналин вытек, оставив после себя ледяную, пустую дрожь. Воздух в коридоре казался слишком густым. Стены давили.

Что я наделала?

Мысль ударила в затылок.

Я стояла босиком в каменном лабиринте чужого дома.

Я швырнула его мир на пол.

И у меня не было ни плаща, ни туфель, ни места, куда можно было бы отступить.

Только запах ландыша всё ещё преследовал меня.