Глава 37 · Дракон

Дверь захлопнулась.

Хлопок тяжелой двери прозвучал сухо, финально, отрезая её от меня.

И в комнату вернулась тишина. Не та звенящая, натянутая, что висела между нами до этого, а густая, ватная, пропитанная пылью веков и удушающим запахом ландыша.

Я не пошевелился.

Остался сидеть.

Спинка кресла жестко врезалась в лопатки, но я не чувствовал дискомфорта.

Взгляд уперся в полированную столешницу. Я перевел его на россыпь стеклянных осколков. В темную, вязкую лужицу, медленно расползающуюся по стыкам паркета.

Слышалось только её дыхание, удаляющееся по коридору.

Быстрое.

Рваное.

Босые ступни шлепали по холодному камню, не замедляя шаг.

Я закрыл глаза. Воздух в столовой стал тяжелым. Ландыш.

Сладкий, плотный, почти осязаемый.

Он обволакивал нёбо, оседал на языке, лез в легкие, вытесняя кислород. Раньше этот запах был синонимом света, спокойствия, обещания.

Теперь он его запах казался отвратительным. Может, дело в концентрации?

Я встал. Осколки бокала и флакона хрустели под сапогом. Рывком я распахнул окно, видя, как тонкие занавески вылетают на улицу.

Пусть улетучивается запах.

Свежий воздух ударил в лицо, а я вдохнул его полной грудью и вернулся на место.

Меня бесило, что она кричала в моем доме.

Что осмелилась ворваться сюда в ночной сорочке, с глазами, горящими диким, неаристократичным огнем.

Она выглядела не сломанной. И это раздражало сильнее всего. И от этого мой привычный, удобный презрительный холод треснул.

Я не мог вернуть его на место. Просто не мог. Внутреннее равновесие, выстраиваемое годами, сдвинулось на миллиметр. И этого хватило, чтобы всё поплыло.

Не то чтобы я был неправ.

Никогда.

Просто теперь всё стало сложнее.

Я открыл глаза.

На столе лежал журнал. Глянцевый, тяжелый, с обложкой, на которой улыбалась модель в небесно-голубом шелке. Я потянулся к нему. Движение вышло резким, раздраженным, словно я хотел смахнуть пыль.

Пальцы сомкнулись на краях. Я листал, не вчитываясь, просто водя взглядом по эскизам. Высокий пучок, золотистые пряди, скованные длинной шпилькой. Открытая шея. Оттенки сезона. Инструкция по плетению для служанок.

Она не лгала.

«Мне запрещено было даже близко подходить к нему! Это для Аннабель!» — слышался ее крик. Он все еще звенел в ушах.

От этого знания по желудку поползла тошнота. Не к ней. К ним. К ее родителям.

В висках пульсировало. Знакомый, старый укол.

Я вспомнил день, когда он привел мачеху. Как он вошел, ведя за руку ту женщину. Как сказал, глядя в потолок: «Теперь это твоя мать».

Как в доме, где ещё пахло мамиными духами, появилась другая.

Чужая. С нервной улыбкой и глазами, полными страха и надежды.

Я ненавидел ту фальшь. Ненавидел навязанную замену.

А потом я вспомнил, как она однажды надела платье как у моей матушки, сделала прическу, как у нее. И в этом виде мадам Замена явилась на ужин.

Я опрокинул на нее бокал. Как бы случайно толкнул его локтем. Пока слуги бегали с салфетками, пытаясь спасти платье, я решил для себя. Никто не смеет копировать мою мать. Она была единственной и неповторимой.

И сегодня я увидел то же самое.

Но, может, тогда я тоже неправильно все понял? Может, это была просто мода? И мадам Замена хотела ей следовать? После моих слов, что я не назову ее матерью из-за того, что мне стыдно даже стоять рядом с ней.

Мысль была скользкой, опасной. Я отогнал её.

Почему меня вообще это волнует?

Я должен был думать о ней. О своей истинной. Об Аннабель, которая сейчас, возможно, мерзнет в чужом подвале или плачет, запертая в комнате.

Должен был строить планы, вызывать сыщиков, трясти магистрат, раздавать взятки за молчание направо и налево.

Вместо этого в голове навязчиво, как назойливый мотив, звучало:

«Я ненавижу голубой».

Я помнил дрожь её пальцев, когда она сжимала флакон. Помнил бледные, до синевы костяшки. Помню босые ступни на паркете.

Это не имело права застревать в памяти. Это не имело права быть важным.