18

Мэдисон

Сердце колотится так сильно, что я боюсь, как бы оно не проломило грудную клетку в борьбе. Простыни подо мной липнут к влажной коже.

— Ого, — выдыхаю я. — Не только кухня казалась пустой.

Лиам посмеивается рядом со мной, закинув руку под голову.

— Я же говорил, что намерен сделать секс настолько интересным для тебя, насколько смогу. Считай себя вызовом, а я твердо настроен на победу.

— Твоя победа, — говорю я, — ощущается так, будто я тоже чертовски выигрываю.

Лиам приподнимается, опираясь на изголовье кровати. Густые волосы падают на лоб.

— Ты ведь никогда раньше не занималась сексом в такой позе, верно?

— Это было настолько очевидно?

Его ухмылка становится шире.

— Всего лишь самую малость.

Я провожу рукой по бедрам.

— Такое чувство, будто я еще и отличную растяжку сделала.

— Что ж, мне нравится обеспечивать целый ряд преимуществ для здоровья помимо простого оргазма, — говорит он. — В следующий раз можем заняться этим на беговой дорожке для еще большего эффекта.

Я переворачиваюсь на живот, подперев голову руками.

— Многозадачность. Мне нравится.

Лиам приподнимает бровь.

— Только представь, сколько вещей можно успеть сделать, в то же время занимаясь сексом.

— Смотреть телевизор.

— Работать.

— Заполнять налоговую декларацию.

— Готовить.

Я фыркаю.

— Больно, но... да.

Наши глаза встречаются в общем веселье, и по моему лицу расплывается улыбка. Лиам отвечает тем же.

— Даже подумать не мог, что так повернется жизнь.

— Эй, я тоже, — говорю я. — В один день ты был кем-то из прошлого, о ком я вспоминала с теплотой. А в следующий – я уже стою, нагнувшись над кроватью в гостиничном номере.

В глазах Лиама вспыхивает удовлетворение.

— И как же зрелищно это было.

— Помнишь, как твоя мама усадила нас, чтобы обсудить «пестики и тычинки»?

Лиам стонет, откидывая голову на изголовье.

— Не напоминай. Худший день в моей жизни.

— Без сомнения, самая элегантная богема из всех, кого я когда-либо встречала, — говорю я. — Я о твоей матери.

— Уже догадался, что ты не обо мне.

Я тянусь к одной из его подушек и подкладываю под голову.

— Помнишь, как она сказала, что если возникнет желание исследовать друг друга, то это нормально, при условии, что мы будем достаточно много общаться?

Лиам закрывает глаза.

— В тот момент хотелось ее убить.

Я смеюсь.

— А у меня в голове просто все помутилось. Моя мать опередила ее в плане... механики всего этого, но не вдавалась в такие подробности об удовольствии и согласии, как твоя.

Лиам приоткрывает один глаз.

— Мы поссорились из-за этого.

— Да?

— О да.

— Почему?

— Потому что я был в ярости от того, что она решила завести со мной этот разговор, когда в гостях была хорошенькая девчонка, — Лиам протягивает руку и ловит прядь моих волос, держа ее между пальцами. — Я был уверен, что ты никогда не станешь «исследовать» что-либо со мной после того, как она на это указала.

Хорошенькая девчонка. Я была влюблена в него тогда и призналась в этом.

Неужели он...?

Я облизываю губы.

— По крайней мере, последовала на опережение. Сейчас-то мы исследуем друг друга.

Губы Лиама кривятся в ухмылке.

— В конечном счете она часто оказывается права, этого не отнять.

Мой взгляд падает на его губы, а затем ниже на широкую грудь.

— Часть меня думает, что жаль, что мы не исследовали больше, когда были подростками. Или... возможно, просто жаль, что ты уехал именно тогда.

— Пожалуй, с этим я соглашусь.

Моя улыбка становится шире.

— Хочешь сказать, что у тебя тоже, возможно, изредка была симпатия ко мне?

— Собираешься заставить меня в этом признаться?

— Я так и знала!

Лиам тянется ко мне, переворачивая так, что я оказываюсь прижата под ним, а его нога находится между моих.

— Невежливо бить мужчину по больному месту.

От смеха в груди становится щекотно.

— Почему ты никогда не говорил?

— Ты тоже никогда не говорила, — подмечает он.

— Возможно, мы были влюблены не в одно и то же время.

— М-м, — он опускает голову к моей шее, прижимаясь поцелуем к месту под ухом. Я обвиваю руками его плечи. — Я почти уверен, что это было в одно и то же время.

— Откуда тебе знать? — я выгибаю спину, соски твердеют, касаясь его груди, поросшей жесткими волосами.

— Потому что моя симпатия была практически постоянной.

Мои руки сжимаются на его спине. Если Лиам и чувствует мое удивление, он никак этого не показывает, продолжая вести губами вниз по ключице.

— И ты ни разу не подал виду, — шепчу я.

— Ты поцеловала моего брата, — голос Лиама звучит глухо у моей кожи, голова все еще склонена. — Конечно, я не сказал.

Если до этого я была в шоке, то это ничто по сравнению с тем, что чувствую сейчас. Нечто, о чем так редко задумывалась – поцелуй за изгородью, голос Итана, звучавший на протяжении всего этого вполне буднично – повлияло на поведение Лиама?

— Я понимаю, что придираюсь к словам, но правильнее будет сказать, что это он поцеловал меня.

Лиам фыркает, выпрямляясь между моих ног. Простого взгляда вниз достаточно, чтобы увидеть то, что я уже почувствовала своим бедром – он снова твердый.

— Я знаю. Но мне было одиннадцать, и я был нерассудительным.

Я тянусь вниз, обхватывая член пальцами. Лиам закрывает глаза, когда начинаю поглаживать.

— Это ничего не значило, — бормочу я. — И если бы я могла вернуться назад, ты – тот самый, кого бы я поцеловала.

Кожа под пальцами мягкая, а твердость под ней подобна стали. Я провожу большим пальцем по головке, и бедра Лиама толкаются в мою руку.

— Я хочу тебя внутри.

Лиам тянется за презервативом, не сводя с меня глаз, пока надевает его. Мы оба стонем, когда он входит в меня, и это восхитительное чувство наполненности разливается по нижней части тела, как вода сквозь песок.

Я держусь за него, пока Лиам ведет нас обоих за точку невозврата. И только после того, как притягивает меня к своему боку, мы снова заговариваем.

— Прости.

— За что?

Его рука ложится мне на талию, повторяя изгиб бедра.

— Это была обычная миссионерская поза.

Я улыбаюсь, прижавшись к его плечу. Кожа приятно пахнет мужчиной, мылом и легким мускусом пота.

— Я не собираюсь подавать жалобу.

— Слава богу.

Я закидываю руку ему на грудь и закрываю глаза. Это кажется идеальным, когда есть только мы двое и никаких ожиданий или давления.

— Я давно хотел тебя кое о чем спросить, — говорит Лиам.

Я приподнимаюсь на локте.

— Валяй.

— Как думаешь, что четырехлетняя девочка хотела бы получить в подарок на день рождения?

Я фыркаю.

— Давно хотел об этом спросить? Потому что я – четырехлетняя девочка?

Лиам тянется к моему носу и щелкает по нему.

— Ты ею была. А я – нет.

— Подарок кому-то из племянниц?

— Да, в субботу у нее вечеринка в честь дня рождения, — Лиам проводит рукой по лицу, будто это самый серьезный вызов, с которым он когда-либо сталкивался. — Мой брат и так дает детям все, что они хотят, так что совета не дождешься.

— Ну, а что ей нравится?

— Я не знаю.

— Лиам, — говорю я, похлопывая его по плечу.

— Знаю, знаю. Я плохой дядя.

Я провожу пальцами по коже, которую только что в шутку атаковала. Кажется, рука не может удержаться.

— Как часто ты их видишь?

— Я не то чтобы обиваю их пороги. Мы с Итаном сейчас видимся чаще, но это потому, что работаем вместе.

— Это хорошо, — я тянусь мимо него к бокалам с вином, наполовину забытым на прикроватной тумбочке. Кровать настолько большая, что приходится вытянуться. — Кстати, я рассказала родителям о тебе.

— Ты сделала что?

Я сажусь рядом с Лиамом, опираясь на изголовье.

— Не выложила им непристойную историю во всех красках.

— И хорошо, иначе мистер и миссис Уэбб уже вламывались бы в квартиру.

— Они бы ни за что так не поступили, даже если бы знали.

Лиам приподнимает бровь.

— Так в этом уверена? Потому что ты для них – зеница ока.

— Уверена.

— Банан их сердца, — продолжает он, рука ползет вверх по моему обнаженному бедру. — Груша их уха.

Я смеюсь, вцепившись в бокал обеими руками, чтобы тот не дрожал. Прошли годы с тех пор, как я видела Лиама таким беззаботным – и он бесконечно далек от того человека, который уходил в лес охотиться вместе с Альбертом Уокером.

— Что ты пил?

— То же вино, что и ты, — сообщает он. — И что ты им сказала?

— Что мы случайно столкнулись. Им было очень любопытно узнать, что ты работаешь инвестором.

— Правда?

— Да, я сейчас не иронизирую.

— Хмм.

— Папа даже поискал тебя в интернете, пока мы разговаривали.

— Серьезно?

— Да. Он был весьма впечатлен и, по-моему, даже немного горд.

Лиам откидывает голову на изголовье, рука ложится мне на бедро.

— Ты только посмотри на это, — говорит он.

— Он также просветил меня насчет того, какое огромное количество денег инвестирует «Картер, Парк и Портер».

Уголок его губ дергается.

— «Портер, Парк и Картер», — поправляет он.

— Это не в алфавитном порядке.

— Нет, но так они договорились.

— Хмм. Кажется, звучит лучше, когда Картер на первом месте.

— Уверен, брат с тобой согласится, — говорит Лиам, делая глоток вина. — Так ты, значит, читала про цифры?

— Да, — то, как он выгибает бровь, заставляет меня задуматься, не в ту ли сторону я клоню, но это же Лиам. Мой Лиам, у которого когда-то на стене в спальне висел плакат с Терминатором. — Честно, Лиам... как ты это делаешь?

Его брови взлетают вверх.

— Как я делаю что?

— Управляешь всеми этими деньгами? Разве это не самая стрессовая вещь на свете?

— Стрессовая, — произносит он, будто пробуя слово на вкус. — Да, бывает и такое.

— Я имею в виду, одна неверная инвестиция, и ты теряешь деньги, верно? Для компании?

Он кивает.

— Да. Но одна удачная инвестиция, и я зарабатываю деньги для компании.

— Но в данном случае это не просто какая-то компания – это три человека. И они доверили тебе свои состояния.

Его губы кривятся в улыбке.

— Лишь доли состояний, Мэдди. Практически ничего, кроме ледяной крошки на вершине айсберга.

Разум не в силах постичь этот ошеломляющий факт, поэтому я пролетаю мимо.

— Разве это не становится... слишком? Эта ответственность?

Лиам пожимает плечами.

— Редко.

— Да ладно, я же тебя знаю. Знаю, что в глубине души ты одержим и азартен. Я отказываюсь верить, что это на тебя не влияет.

— Конечно, именно за это ты и зацепилась, — он играет бровями. — Впечатлена?

Лиам пытается меня поддеть, и хочется ответить «нет» просто ради шутки. Но вместо этого вырывается правда.

— Да, — говорю я. — Знаю, мне не всегда уютно от ответственности за приготовление еды для гостя, а это всего лишь один человек, которого могу разочаровать, и всего лишь один обед.

Лиам допивает остатки вина, ставя бокал обратно на тумбочку.

— Порой все становится чертовски жестко, — признается он.

— Могу себе представить.

— Это... как идти по канату. Игра с высокими ставками, и в любой момент ты можешь сорваться и упасть. И неважно, сколько страховочных сеток я расставлю, потому что они тоже могут подвести.

Руки Лиама начинают двигаться. У него широкие ладони и длинные пальцы.

— Ты знаешь, я люблю цифры. И все это расчеты. Проценты. Вероятности. Шансы.

Я киваю, вспоминая времена, когда он помогал мне с домашним заданием по математике. У него самого была лишь одна проблема – Лиам никогда не записывал ход решения.

— Здесь то же самое, только все происходит в реальном мире. Реальные компании. Это лучшая игра, в которую я когда-либо играл.

Я облизываю губы.

— Но это не игра.

— О, Мэдди, в этой жизни все игра. И во всем можно победить.

Схватив одеяло, я накидываю его на себя, дрожа, несмотря на жару. Лиам прослеживает за движением и кладет руку мне на плечо.

— А вот то, что делаешь ты? Это заставило бы меня по-настоящему нервничать.

— То, что делаю я?

— Да. Гость, жалующийся на то, что я случайно что-то не дожарил, — он картинно и сильно содрогается. — Ужас.

— Бывает и такое, — признаю я. — А еще хуже, если шеф-повар на смене ведет себя при этом как козел.

Его рука крепче сжимает мое плечо.

— Они могут такими быть?

— О, еще как, — я допиваю вино, и Лиам забирает у меня бокал, ставя его рядом со своим. — Кухня чем-то напоминает корабль.

Лиам приподнимает бровь.

— Теперь ты меня заинтриговала. Там есть пираты? Сокровища, которые можно разграбить?

— О, пиратов хоть отбавляй. И если у тебя плохой капитан или никудышные матросы, корабль далеко не уплывет. А еще хуже, если попадете в шторм.

— Хорошо, — говорит Лиам. — Ну давай, выкладывай военные истории.

— Ты уверен, что готов? Там будет резня.

— Ну, теперь я заинтригован еще больше. Звучит как завязка для сериала на HBO.

— Мне было девятнадцать, и я работала на первой кухне. На полставки, замечу, потому что параллельно училась в кулинарной школе. Нашему шефу как раз прописали восемь недель постельного режима после плановой операции... и заменой стал совершенно чокнутый су-шеф, которого выписали из другого штата. Этот парень возомнил себя Гордоном Рамзи, но только в той части, где надо орать и материться, а не в той, где надо действительно хорошо работать.

— Дерьмово.

— Да. Я приходила на работу и спрашивала, какая у меня задача, а он орал, что это заготовки, всегда заготовки, и неужели я такая тупая?

Глаза Лиама сужаются.

— Черт. Ему разве можно так делать?

— О, это был обычный вторник! На кухне меня называли словами и похуже, — я качаю головой. — На следующий день я не спросила, и тогда он наорал за то, что я начала делать заготовки, не спросив.

— Этому парню невозможно угодить.

— Невозможно, — соглашаюсь я. — В общем, выдалась у нас одна особенно паршивая пятница. Я на гарнирах, уже на взводе, потому что опыта у меня тогда было маловато.

— Само собой, — поддакивает Лиам. — И над душой стоит этот козел.

— Именно. И тут мойщица случайно роняет несколько тарелок, и он так ее обматерил, что та выбежала в слезах. Уволилась на месте.

— Ни хрена себе, — говорит Лиам.

— И вот нас уже на одного человека меньше. А если ты когда-нибудь пробовал работать на кухне без мойщика... ну, это катастрофа. Потом парень с печи для пиццы звонит и говорит, что заболел – теперь минус два.

— Крысы бегут с корабля, — вставляет Лиам.

Я фыркаю.

— Мы выжимаем из метафоры все до последней капли, не так ли?

— Мы люди экономные. Так что было дальше?

— Он орет на меня, чтобы закрыла бреши. И вот я работаю на двух станциях, и ни на одной не справляюсь толком. Заказы продолжают сыпаться, шеф теряет самообладание. Этот человек не смог бы сохранить холодную голову, даже если бы у него на корабле шел снег.

— На палубе, — поправляет Лиам.

— На палубе, — соглашаюсь я. — В общем, тут мне удается проткнуть себе руку обвалочным ножом.

— Что-что?

— Вот сюда, — говорю я, поднимая одну из рук. — Между двумя сухожилиями. Он прошел насквозь и вонзился в разделочную доску с другой стороны.

Лиам бледнеет, но пальцы, сжимающие мою руку, неподвижны. Шрам бледный и белый – теперь уже почти незаметный.

— Черт, Мэдди.

— Я говорю: извините, шеф, но кажется, что мне нужно в больницу. Это не просто царапина.

Пальцы Лиама сильнее обхватывают мои.

— Только не говори, что он заставил тебя работать дальше.

— О, конечно, заставил. Сказал, что я веду себя как слабачка, и велел не ныть. Мы реально залили мне руку суперклеем и замотали марлей из аптечки.

— Вот же гребаный ублюдок.

— Гребаный пират, — поддразниваю я, переплетая пальцы с его. — Я доработала смену в таком виде, а когда пришло время получать зарплату – да, это была из тех работ, где платят в конверте – он выдал лишь половину.

— Что он сделал?

— Из-за того, что я работала только одной рукой, как он выразился, — я фыркаю. — Как настоящий пират.

Взгляд Лиама становится убийственным.

— Скажи, что ты это выдумала.

— Воображение у меня хорошее, но не настолько, — я пожимаю плечами. — На следующий день я поехала в больницу. Оказалось, все, что мне нужно – это дезинфекция и чистая марля, даже швы не понадобились. Но на всю затею с суперклеем они посмотрели косо.

— Удивительно, почему же, — бормочет Лиам. — Господи, Мэдди.

— Я больше никогда не возвращалась в тот ресторан. Даже рекомендацию не получила.

Его руки крепче сжимают мои.

— Это ведь не обычное дело, верно?

— Повара-козлы? Или когда протыкаешь себе руку ножом?

— И то, и другое. Любое из этого.

— И то, и другое – обычное дело, — говорю я. — Это одна из причин, почему я люблю работу у Марко. Его кухня работает как отлаженный двигатель.

Лиам морщится.

— Мы же были на море.

— О, прости. Я заплыла слишком глубоко.

— Так гораздо лучше, — говорит он. — А то у меня уже голова шла кругом от мешанины метафор.

Мои руки ложатся ему на плечи, толкая обратно на кровать. Лиам падает на простыни с улыбкой.

— Я возьму тебя на абордаж.

Его улыбка становится шире.

— Вот как?

— Да, — я сажусь на него верхом. — А это значит, что у тебя есть два пути. Сражаться или сдаться, но в любом случае я собираюсь разграбить твою добычу.

— Секундочку, — он тянется вверх и прикрывает ладонью мой левый глаз, делая одноглазой. — Вот так, — говорит он. — Теперь ты выглядишь убедительнее.

— Мне бы еще меч, — говорю я. — Может быть, саблю?

Улыбка Лиама становится кривой, бедра толкаются под моими.

— Думаю, в этом сценарии сабля принадлежит мне.

Он притягивает меня к себе для поцелуя, и я теряю счет метафорам, историям и старым шрамам, растворяясь в нем.

Проходит какое-то время, прежде чем Лиам снова заговаривает, но когда он это делает, то лишь для того, чтобы негромко произнести:

— Вечеринка по случаю дня рождения племянницы была бы куда более терпимой, если бы ты пошла со мной.

— Но тогда твой брат узнает об этом маленьком спектакле.

— В данный момент, — говорит Лиам, сжимая руками мои бедра, — это не кажется такой уж плохой идеей.

Я провожу ногтями по его груди.

— В любом случае я не могу.

— У тебя свидание?

— Да, — говорю я, просто чтобы увидеть выражение его лица: взлетевшие брови и потемневший взгляд.

— Мэдди...

— Свидание в столовой для бездомных на Сорок восьмой.

Он стонет.

— Нет.

— Да.

— Ты можешь перестать быть такой хорошей? Если бы у меня была совесть, она бы сейчас ныла от боли.

Я вскрикиваю, когда Лиам переворачивает нас, устраиваясь между моих ног и склоняя голову к соску. Мои пальцы скользят в его волосах.

— Хорошо, что ее у тебя нет.

Его смех звучит хрипло, а затем мы и вовсе перестаем разговаривать, потерявшись в океане ощущений.