9

Лиам

Мэдди притихла на пассажирском сиденье. Я поворачиваю голову и вижу, что она крепко сцепила руки на коленях. Рука дергается от странного порыва – протянуть свою и взять ее за руку.

Но Мэдди вряд ли будет этому рада.

Слова той ночи эхом отдаются в голове – упреки в моих поступках и так называемом статусе плейбоя. Хуже всего то, что она, в общем-то, права.

Я действительно умею общаться с девушками, как она так мило выразилась. Женщинам я нравлюсь, и это взаимно. Раньше последствия меня никогда не беспокоили.

Но из уст Мэдди слово «плейбой» прозвучало как-то искаженно, неуютно. Словно песня, прокрученная задом наперед.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

Она вытягивает ноги перед собой, пока за окнами машины проносятся вспышки зелени.

— Я в предвкушении.

— В предвкушении? — в голосе не скрыть недоверия.

— Я собираюсь провести выходные в огромном охотничьем домике в лесу с совершенно незнакомыми людьми и фальшивым женихом. Что тут может не нравиться? Звучит как завязка для фильма ужасов.

Я не могу сдержать смех. У Мэдди всегда получалось смотреть в самый корень, отбрасывая все лишнее.

— Постараюсь не оставлять тебя одну, — говорю я. — И давай пообещаем здесь и сейчас, что никто из нас не пойдет ни в подвал, ни на чердак.

— Согласна. И неважно, услышим ли мы ночью громкие звуки – никакого расследования.

— Даже и не мечтай, — обещаю я.

Мэдди отодвигает сиденье дальше, будто ее коротким ногам нужно больше места.

— А что твои боссы сказали об этих выходных? Сообщил, что собираешься льстить Альберту Уокеру?

Моя ухмылка выходит кривой.

— Я не вдавался во все кровавые подробности. Просто сказал, что заполучу «Уокер Стил», даже если это будет последним, что я сделаю в жизни.

— Ты и правда не любишь проигрывать, да?

— Понятия не имею, как, — отвечаю я. — Со мной такого никогда не случалось.

Восхищенный смех Мэдди наполняет салон. В ответ моя нога давит на газ, пока не возникает ощущение, что мы летим над дорогой.

— Скромен, как всегда, — говорит она.

К полудню мы добираемся до места, сворачивая на гравийную дорогу, указанную в навигаторе.

— Да, — произносит Мэдди, глядя на окружающие зеленые заросли. — Определенно чувствую здесь атмосферу серийного убийцы.

— Это мне придется идти в лес, — замечаю я.

— Ну да, но у тебя-то будет ружье.

Я останавливаюсь перед огромным бревенчатым домом, слишком величественным для скромного слова «домик».

— У него тоже, — говорю я.

Мэдди тянется и кладет руку мне на плечо, сжимая пальцы.

— Не волнуйся. Я напишу прелестный некролог, — сообщает она.

Я встречаюсь с ее глазами, которые в лучах солнца, пробивающихся сквозь листву, кажутся почти серыми. Ни у кого нет таких глаз.

— Главное, чтобы он был лестным.

— О, я преувеличу, не сомневайся.

Пока мы улыбаемся друг другу, я уже собираюсь сказать, что мои достижения не нуждаются в прикрасах, как вдруг открывается входная дверь. Выходит Рита Уокер, одетая с ног до головы в хаки, с волосами, убранными ободком.

— Шоу начинается, — шепчет Мэдди, убирая руку с моего плеча.

Внутри дома, дерева не меньше, чем снаружи. На стенах в огромной гостиной висят трофеи – двенадцатиконечные рога. Вид их заставляет усмехнуться. Забавно, как у всех толстосумов всегда есть некие общие черты.

В Нью-Йорке тебя пригласят в элитные рестораны или стриптиз-клубы. В Хэмптон, возможно, если они постарше и забрались повыше по карьерной лестнице. В Лондоне это мужские лоунджи, диваны «Честерфилд» и сигары.

Те, кого я встречал в Токио, предпочитали светские беседы за непомерным количеством саке в ресторане, и все при этом оставались в костюмах.

Думаю, это вариант штата Вашингтон – коттеджи, лес и охота.

С этим я справлюсь.

— Гостевой люкс, — говорит Рита, распахивая дверь спальни. Окна выходят в лес, в центре стоит большая кровать с балдахином. — Чувствуйте себя как дома, располагайтесь. Альберт отправится на стрельбище примерно через час.

Она закрывает за собой дверь, и мы остаемся одни, Мэдди и я, в огромной комнате.

Она проводит рукой по дубовому комоду.

— Прямо святилище загородной жизни, — говорит она, останавливаясь у чучела фазана. — Не уверена, что смогу спать, когда этот парень на нас пялится.

Я сажусь на кровать, упираясь руками позади себя.

— Можем изгнать его в ванную.

— Думаешь, я смогу пользоваться ванной под его присмотром? — открыв ящик, Мэдди находит упаковку салфеток. Развернув фазана, она набрасывает бумажную салфетку ему на голову. — Вот так!

— Твои навыки решения проблем безупречны.

— Я стараюсь, — она покачивается с пятки на носок. — Знаешь, а ты неплохо выглядишь, когда не в костюме.

Я ухмыляюсь.

— Только когда не в нем?

Мэдди прикусывает губу.

— Я не это имела в виду, но эй, если ты так это услышал...

— Ты ужасна, — я откидываюсь на кровати, глядя в сводчатый деревянный потолок. Телефон в кармане подает признаки жизни, но я его игнорирую. — В этой комнате только одна кровать.

— Учитывая, что мы типа помолвлены, думаю, этого следовало ожидать, — она замирает у тумбочки, беря книгу из аккуратной стопки.

Я приподнимаю бровь.

— И тебя это устраивает?

— Мы спали вместе в палатках, — говорит она. — Наверняка гораздо ближе друг к другу, чем будем в этой гигантской махине, а не кровати.

Да, думаю я. Когда нам было по десять лет. И достаточно одного взгляда на Мэдди, на темные волосы, сияющие словно шелк, на изгибы миниатюрной фигурки, чтобы понять: ей больше не десять. Но тон ясно дает понять, что подобные мысли посещают только меня.

Я закрываю глаза, вспоминая поцелуй всего несколько дней назад, когда казалось, что ее тело раскрывается навстречу.

— Посмотри с другой стороны, — говорит она. — Это будет для тебя своего рода тренировкой платонического сна с женщиной.

— Ура, — бормочу я.

Ее смех наполняет комнату, совсем как в машине, и согревает каждую поверхность, которой касается.

***

Альберт бросает на меня один из тех своих взглядов из-под густых бровей, пока мы идем обратно к дому, за которым припаркован его джип.

— Неплохо, — комментирует он. — Совсем неплохо для банкира.

Я пожимаю плечами.

— Я вырос в городке, который одной ногой стоял в лесу, а другой в океане.

— Это заметно.

Деннис хмурится, глядя на меня. Я отвечаю ему невозмутимым взглядом. Должно быть, он надеялся, что я опозорюсь в лесу. Альберт тоже это видит, так как кивает в сторону сарая на заднем дворе.

— Отнесешь птиц Роберту на разделку?

Бросив на меня прощальный взгляд, Деннис уходит к хижине.

Моя следующая фраза просчитана. Рискованная, но просчитанная.

— Вашему сыну не очень-то нравится идея моего присутствия здесь, верно?

Альберт сбивает грязь с ботинок.

— Нет, не могу сказать, что нравится.

— Что ж, — я откидываюсь назад, поправляя куртку. — А я-то думал, что, возможно, немного приблизил вас к сделке.

Альберт ухмыляется.

— Пока что все, чем мы занимались – это стрельба, — взгляд говорит о том, что он прекрасно осознает мое разочарование, знает, что затягивает дело.

И тоже получает от этого удовольствие.

— Ну, если это все, чем мы когда-либо будем заниматься, я буду рад, что мне выпал такой шанс.

Альберт качает головой, но в этом жесте сквозит забава.

— Я начинаю понимать, как тебе удалось заставить такую милую девушку, как Мэдисон, сказать «да».

— Слова – это сладость, — отвечаю я, направляясь к крыльцу. Он следует за мной, и мы оба замираем перед открывшейся домашней картиной.

Мэдди и Рита на кухне, по локоть в делах – готовят. Волосы Мэдди убраны, щеки разрумянились, то ли от жара плиты, то ли от азарта, не знаю.

— Как раз вовремя! — говорит Рита. — Ужин через полчаса.

Я обхожу кухонную стойку и притягиваю Мэдди к себе, целуя ее шелковистые волосы.

Она со смехом отталкивает меня.

— Ты в грязи.

— Я думал, твоя любовь безусловна, — ее щеки вспыхивают еще сильнее. Рядом посмеивается Рита.

— Мужчины, — говорит она. — Живо в душ, оба, и не возвращайтесь, пока не перестанете разносить грязь по моим полам.

— Слушаюсь, мэм, — отчеканивает Альберт, уходя в одну сторону.

Взгляд Мэдди провожает меня, пока я иду к комнате. И да поможет бог, но я подмигиваю ей.

Она тут же утыкается обратно в разделочную доску, а я вынужден подавить безумное желание расхохотаться. Эта фальшивая помолвка, возможно, самое веселое приключение за последние годы.

Ужин проходит спокойно, под аккомпанемент многочисленных похвал в адрес Мэдди – абсолютно заслуженных.

— Пожалуйста, запиши рецепт, — просит Рита. — Что бы ты ни сделала с этим мясом, это... Ну... За те двадцать лет, что я пытаюсь готовить оленину, она никогда не была такой нежной.

— Запишу завтра перед отъездом, — заверяет ее Мэдди.

— Сколько будет стоить нанять тебя личным поваром? — спрашивает Альберт. Рита шутливо толкает его, упрекая, но они оба улыбаются.

— Весь секрет в том, — говорю я, закидывая руку на спинку стула Мэдди, — чтобы жениться на ней. Такова моя стратегия, и пока она работает превосходно.

— Жаль, что у мужчины может быть только одна жена, — острит Рита мужу.

К третьей порции красного вина Мэдди меняет наши бокалы, пока хозяева отвернулись. Мой наполовину пустой на ее полный.

Я вопросительно приподнимаю бровь, но она лишь бросает на меня взгляд.

— Ты сам сказал, что я быстро пьянею, — шепчет она.

Моя рука соскальзывает ей на плечо, Мэдди такая теплая и настоящая.

— Приму удар на себя, но ты будешь должна.

— Это ты мне должен, — шепчет она в ответ, выпрямляясь, когда хозяева возвращаются.

Когда мы наконец удаляемся на покой, кажется, что голова увеличилась в два раза. Альберт настоял еще и на виски, и отказаться было невозможно. Как только дверь за нами закрывается, Мэдди издает беспомощный смешок.

— Что? — спрашиваю я, расстегивая пуговицы на рубашке. Я опускаюсь на край кровати, и она кажется сахарной ватой – я тону и покачиваюсь.

— Я не видела тебя пьяным с... ну, со времен вечеринки Джереми Моби.

Трудное это дело – перебирать имена и воспоминания за тридцать один год.

— О-о. Той вечеринки.

— Да, — она стягивает туфли, все еще посмеиваясь, и идет в примыкающую ванную. Я слушаю Мэдди, пока та смывает остатки макияжа. — Ты тогда наблевал в розовые кусты моей матери.

— Ничего подобного я не делал, — заявляю я с достоинством.

— О, еще как делал. Она заметила.

Я откидываюсь на кровать.

— Не думаю, что она была против, — говорю я. — Твоя мать меня обожала.

— Ну да, ты был как сын, которого у нее никогда не было.

Перед закрытыми глазами пляшут образы: летние дни в Фэрфилде с толпой друзей детства, ни с кем из которых я больше не общаюсь. Все изменилось, когда мы уехали – мать хотела быть ближе к колледжу Итана.

Внезапно меня пронзает мысль исключительной важности.

— С кем ты ходила на выпускной?

Секундная тишина.

— Что?

— С кем ты ходила на выпускной? — я уехал в середине старшей школы.

Голос Мэдди звучит уже ближе, и когда я снова открываю глаза, она сидит на корточках перед дорожной сумкой.

— Я ходила на выпускной одна.

— Одна?

По ее голосу ясно, что я задел ее за живое.

— В этом нет ничего плохого. Я отлично провела время.

— Я не это имел в виду. Скорее... одна? Ого, мы определенно учились с кучей придурков.

Смех Мэдди мягкий, накрывает меня словно волна. Черт, я и правда в стельку пьян.

— Ну конечно, я что-то забыла. Почему сборы – это всегда так сложно? Я каждый раз что-то забываю.

— Что ты забыла в этот раз?

Ее голос звучит приглушенно из-за шума перебираемых вещей.

— Что-нибудь, в чем можно спать. У тебя есть футболка, которую я могла бы одолжить?

Мгновенная реакция – «нет».

Не потому, что у меня ничего нет, а потому, что образ обнаженной Мэдди накрывает с головой. Образ сна в одной постели с ней, когда между нами ничего нет: ни одежды, ни секретов, ни сделки.

Я никогда не видел ее голой.

И никогда ничего не желал сильнее.

— Лиам? — кровать прогибается, когда она садится рядом. — Ты в порядке?

Я приоткрываю один глаз и вижу, как она всматривается в меня.

— Я раздумываю, одолжить тебе футболку или нет.

— О, — говорит она. — Это такое сложное решение?

— Даже не представляешь, — бормочу я. Мэдди смеется, но в смехе сквозит что-то, чего я не могу разобрать. Нервозность? — Я решил, — объявляю я. — В сумке должна быть серая футболка.

Она вскакивает с кровати.

— Спасибо. А теперь – ты что, собираешься спать в ботинках?

Вздохнув как человек, которому не видать покоя, я скидываю туфли. Голова теперь кружится лишь слегка.

Но усилия пущены под откос, словно поезд, сменивший колею, и все из-за Мэдди. Она выходит из ванной в одной моей футболке и с расческой в руке.

Та едва прикрывает верхнюю часть ее бедер, выставляя напоказ изгибы. Длинные икры и мягкие бедра. И, когда Мэдди тянется вверх, чтобы расчесать волосы, ткань задирается на сантиметр, приоткрывая краешек задницы.

Твою ж мать.

Я откидываюсь на кровати и забрасываю проект «сними одежду», сосредоточившись на проекте «не возбуждайся». И даже готов признать его безнадежным, когда до меня доносится голос Мэдди.

— Лиам?

— Да? — неужели по моему полузадушенному голосу понятно, о чем я думаю?

Но она больше ничего не говорит. Любопытство сгубило кошку, поэтому я приподнимаюсь на локте и вижу, что Мэдди сидит на кровати рядом, скрестив ноги. С такого ракурса открывается дразнящий вид на черные кружевные трусики.

— Что такое?

Пожалуйста, скажи, что ты сгораешь от желания.

— Просто... почему ты не бываешь самим собой? Я имею в виду – рядом с этими людьми? Ты словно щелкаешь выключателем, когда мы на людях, по сравнению с тем, когда находимся наедине. По крайней мере, большую часть времени.

Я кладу руку на лицо. Ну конечно, она не могла просто сгорать от желания. Я снова позволил мечтам просочиться в реальность.

— Я такой и есть.

— Нет, — шепчет она. — Ты говоришь кучу вещей, которые, я не уверена, что на самом деле имеешь в виду.

— Я выпил слишком много виски для этого разговора.

— Возможно, ты выпил как раз столько, сколько нужно, — прохладные пальцы смыкаются на моем запястье. — Лиам, ну же.

Я позволяю ей отвести руку и поворачиваю голову. С распущенными волосами, в моей огромной футболке и без грамма косметики на светлой коже, Мэдди буквально сияет.

— Определенно слишком много виски, — подтверждаю я.

Мэдди растягивается рядом.

— Ты не всегда был таким, — говорит она с настойчивостью, которая напоминает: Мэдди тоже пила вино, пусть и пропустила виски.

— Я много работал, чтобы стать тем, кто я есть, — протестую я. Сводчатый потолок наверху словно манит, кажется, я мог бы дотронуться до него, если бы просто вытянул руку. — Я был одним из самых молодых трейдеров на Нью-Йоркской фондовой бирже. Работал на два разных хедж-фонда одновременно, и оба отказались от пунктов о неконкуренции, потому что хотели именно меня, — улыбка кажется туманной. — Я обходил рыночный индекс каждый год своей карьеры. И при этом работаю на своего старшего брата.

Голос Мэдди звучит мягко.

— Значит, дело в Итане?

Слова вылетают сами собой.

— Даже ты когда-то предпочла его.

Секундная тишина.

— Что ты имеешь в виду?

— Черт, — я провожу рукой по лицу. — А вот для этого разговора я выпил недостаточно виски.

— Лиам...

Я тянусь к пуговицам на рубашке, расстегивая одну за другой, пока она не повисает на мне.

— Это было сто лет назад.

Кажется, прошел целый век, и все же это воспоминание где-то рядом, ушло, но все еще различимо. Близость к Мэдди пробуждает мысли, к которым я не возвращался годами.

Но они здесь, словно ждали все это время.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает она. — Итан почти не проводил с нами времени.

Я стягиваю рубашку, комкаю ее и швыряю в сторону сумки.

— Я знаю, что вы однажды поцеловались.

— Он тебе рассказал?!

— Рассказал, — подтверждаю я. И у него не возникло ни единой мысли о том, что я могу быть не в восторге от этого откровения, когда пришел домой сообщить, что просто взял и сделал это за живой изгородью, но что целоваться – это довольно мокро, и он бы не рекомендовал.

Мы с Итаном много боролись, но никогда так, как в тот день, когда я был всерьез настроен на братоубийство.

Я не смотрю на Мэдди, но тишина рядом со мной наполнена смущением.

— Это было очень давно, — шепчет она.

— Да, уж точно, — я расстегиваю ширинку и стягиваю брюки, не заботясь о том, что она смотрит. Алкоголь течет по венам как огонь. — И все же, он забрал твой первый поцелуй.

— Я не знала, что ты об этом знаешь, — бормочет она, будто это что-то изменило. Сдвиг парадигмы в ее сознании.

Я хоть убей не понимаю, почему это должно иметь значение. Мэдди относилась ко мне так же до, как и после, словно видела брата.

— Это не имело бы значения, — говорю я, откидывая одеяло. Ее взгляд скользит по моей обнаженной груди, рукам, и черт возьми, я чувствую прилив гордости, глубинный и первобытный. — У меня нет футболки, — бормочу я, наклоняя голову в ее сторону. — Она сейчас занята.

Ее рука сжимает ткань. От этого движения подол задирается еще выше и... ого.

— Ой. Мне жаль.

— А мне нет, если ты не против того, что я буду спать в боксерах.

— Я не против, — кивает Мэдди. — Да, я не против.

Улыбаясь, я забираюсь под одеяло. Щелчок пальцев – и свет гаснет, скрывая из виду гигантский памятник древесине. Пелена интимности в темноте становится не легче, а тяжелее.

На поверхность сознания всплывает вопрос. Я не должен его задавать, но барьеры, кажется, пали, ворота распахнуты настежь.

— Когда ты рассказывала Уокерам, как мы познакомились, то сказала, что была влюблена в меня, когда мы были детьми, но я этого не замечал.

Со стороны Мэдди доносится едва слышное «хм», и этот мягкий звук пронзает все мое существо. Она так близко, что я могу дотянуться, коснуться под одеялом.

— В этом утверждении где-то прячется вопрос?

— Это была отличная импровизация. Если только...

Звук шуршания простыней, она переворачивается на бок. Ее голос звучит ближе.

— Разве мама не учила тебя, что невежливо требовать ответы на вопросы, которые и так знаешь?

То, что накрывает меня в этот момент, не поддается описанию. Триумф, тепло, страх.

Я не знал.

Даже не подозревал.

Подумать только: все те годы, когда взгляд выслеживал каждое ее движение в школьной столовой, как ястреб, когда ее компания из дружеской превратилась в нечто, заставляющее сердце колотиться, она чувствовала то же самое.

— Я слышу твое злорадство, Лиам, — говорит она. — Оно звучит очень громко.

Да поможет бог, но я смеюсь.

— Ты всегда умела читать мои мысли.

— Рада видеть, что они в основном целы, — говорит она, — после всех попоек и заискиваний.

Но в тоне нет упрека, и тепло в теле растет с каждым ее словом. Руки зудят от желания протянуть их под одеялом и притянуть ее к себе.

Требуется больше силы воли, чем я думал, чтобы устоять. Она слишком многое замечает, эта Мэдди. Видит меня насквозь.

И мнение обо мне уже высказала.

— Это приятно, — шепчет она в темноте спальни.

— Угу.

— Прошло много времени с тех пор, как я спала в одной постели с кем-то.

Я закрываю глаза, спасаясь от мягкости ее голоса.

— Рад помочь.

— Я так много работаю. Ты тоже много работаешь. И я хочу всего этого – ресторан, возможности... но становится одиноко. Тебе разве не бывает одиноко?

И, пожалуй, я выпил ровно столько виски, сколько нужно для этого вопроса, потому что ответ словно вырывается из самой глубины души – то, в чем я никогда не признался бы никому другому.

— Бывает, — шепчу я. — Но не прямо сейчас.

Ее дыхание в темноте становится мягким.

— Мне тоже.