Глава шестнадцатая. Алекс
К Инессе возвращаюсь пешком. Автомобиль возвращаю его хозяевам, испытывая чувство сродни облегчению – терпеть не могу оставаться у кого-то в долгу. Спокойно поднимаюсь по знакомым уже ступенькам в подъезде, как всегда выдраенном, как и положено в любом дорогом доме. Отвечаю коротким "здравствуйте" какому-то соседу Инессы, который выскакивает из квартиры напротив.
- Хорошего дня, - отвечает мне с мягкой улыбкой мужчина, которого, собственно говоря, я вижу впервые в жизни.
Какой милый мир: все приветствуют друг друга, все так милы. Даже не скажешь, что на самом деле эти стены могут таить больше секретов, чем моя измученная временем квартира, больше похожая на жилище неудачника, чем на временное место жительства… Впрочем, я там не один такой. Другие просто ещё считают дни в надежде съехать оттуда поскорее, а я – вечно лишенный мотивации человек, способный только с усмешкой наблюдать за другими.
Дверь, что ведет в квартиру Инессы, открыта. Из кухни доносятся голоса, и я на секунду останавливаюсь, прислушиваясь к словам Игоря Петровича.
- Ты ещё пожалеешь, что была так упряма, - строго заявляет мужчина. – Ты себе даже не представляешь, с каким чудовищем собираешься иметь дело! Он обманет тебя… - я закрываю глаза и словно сквозь стены и прикрытые веки вижу, как Канин, нервничая, дергает пуговицу своего пиджака или рубашки, третью сверху.
Он всегда так делает, когда нервничает. Дурацкая привычка, которой Канин никогда не изменяет.
- Мне кажется, - делаю шаг вперед и подаю голос я, - что насчет чудовища с неизвестными Инессе способности касательно обмана мы ещё с вами можем поинтересоваться, Игорь Петрович. Или вы всё-таки другого мнения?
Он дергается и поднимает на меня вечно холодный взгляд прищуренных, колючих глаз. Явно с трудом сдерживается, чтобы не сказать прямо в лицо какую-то гадость. Я улыбаюсь ему в ответ – так, как это делает Вольный. В конце концов, этот человек, маска, которую я ношу последние лет пять своей жизни, и его творение в том числе. Не было бы Игоря Петровича, не было бы и Вольного.
Инесса растерянно оборачивается на меня и делает полшага в сторону, к стене, чтобы расстояние между нами – и между нею и её отцом, - стало большим. Теперь она занимает положение наблюдателя и следит за нами, кажется, толком не зная, чего ждать.
- Хамишь мне, щенок, - теперь у Канина дергаются губы, как будто он – пес, ощериться хочет. Руки невольно сжимаются в кулаки – небеса, за что ж ты, Игорь Петрович, так меня ненавидишь, что даже своей фальшивой и якобы аристократической маской спрятать не можешь?
Когда-то, много лет назад мне казалось, что этот человек – такое себе воплощение честности. Что ж, возможно, я тогда очень плохо разбирался в людях, но сейчас взгляд уже привычно цепляется за умело развешанные Каниным крючки…
И ловит и другие детали, которые он старательно прячет от всех. Железный человек с отвратительным характером, у которого проблем больше, чем он пытается показать.
Он уже больше седой, чем светловолосый. И костюм на Канине сидит чуточку хуже, чем должен был бы – при учете того, что он явно отвалил за него просто невероятную сумму, чтобы выглядеть безупречно. Эти попытки оторвать пуговицу от пиджака – уже не только свидетельство нервов.
Это попытка справиться с тремором, скрыть его от посторонних взглядов. Я точно знаю – помню, когда мои собственные руки ходуном ходили от панических атак, ещё лет в семнадцать.
В нашей паре долгое время смелым и сильным был Вольный. Открыть дверь с ноги, улыбнуться любой женщине и любому мужчине, ударить, если надо. Пересчитать. Созданный от безысходности, Вольный – человек без комплексов и страхов. А бедный Саша – испуганный мальчишка из деревни, который даже не знает, как вести себя за столом, будь он карточный или просто в ресторане. Но одаренный. Способный сделать с числами что угодно.
Вольный не по числам. Что угодно Вольный способен сделать с людьми.
И сколько б я ни говорил, что просто снял его, как маску, оставил в прошлой жизни, теперь осознаю, что этот яд остался у меня в крови. Алекс Вольский – тоже, собственно говоря, выдуманный персонаж. Нет, я-то, конечно, Александр, хотя отнюдь не Вольский.
Да кто б знал.
Деревенский Шурик, к счастью, существо бездоказательное. У него нет ни свидетелей, ничего. Разве то родители, если их можно назвать таким высоким словом. Алкоголик и кухарка, занимающиеся сейчас свиньями.
Черт, шикарная родословная, лучше не придумаешь! Как раз достаточно, чтобы Игорь Канин не захотел к тебе даже приблизиться.
"Если твои родители занимаются свиньями, - вспоминаю издевательский тон, - то от тебя ими вонять будет, даже если ты в жизни не заходил в свинарник".
Передергивает. Если б мои маменька и папенька были простыми селянами, занимающимися какой-либо работой, считающейся в городе грязной, да господи, я б им слова не сказал! Только самый большой ужас моего детства – не свиньи, а отец в пьяном угаре, грязь дома, бутылки с самогонкой по углам и полный упадок, в котором любой, кто мечтает развиваться и стать лучше, становится настоящим изгоем.
Я заставляю себя вновь взглянуть на Канина, уже не позволяя вспыхнуть в голове старым ассоциациям и волнению. Усмехаюсь.
- Игорь Петрович, - спрашиваю, не скрывая яд в голосе, - а вы давно были у кардиолога?
Канин от гнева едва не отдирает пуговицу от своего пиджака, но всё-таки сдерживается – вещь дорогая, жалко. Я же заставляю себя переступить через остатки страха и уважения к этому человеку и спокойно прокручиваю в голове все факты. Выделяю моменты, за которые потом можно будет зацепиться.
…Игорь Петрович – домашний тиран, классический, хоть и без рукоприкладства. Часто нервничает, потому что у него не самые послушные на свете дети, но зато очень покорная жена.
Я ловлю на запястье взглядом тонкий след царапины: очевидно, из-за тремора порезался каким-то ножом или даже ножницами. Царапина незначительная, ерундовая, но приятного всё равно мало и заживает, наверное, довольно тяжело.
Канину, если мне не изменяет память, пятьдесят четыре. В этом возрасте полно полных сил и здоровья людей. Он же выглядит откровенно старо, и я понимаю – не просто так. Очевидно, здоровье подводит.
А ещё он очень злится. Наблюдает за мной, пока я медленно подхожу к нему и улыбаюсь, глядя ему в глаза. Обходит, словно боится, что если случайно заденет хотя бы плечом, то отравится.
Пуговицу в покое не оставляет.
Он останавливается уже почти у выхода и поворачивается к дочери.
- Инесса, - неуверенно произносит, - Инесса, дочка, помни о том, что я тебе сказал. Помни, насколько это опасно. Я очень не хочу, чтобы ты из-за своих наивных девичьих чувств попала в серьезные неприятности.
- Я тебя услышала, папа, - сухо отвечает Инесса. – Спасибо за предупреждение, но я как-нибудь сама всё же разберусь.
- Как знаешь.
Образ любящего отца у Канина крайне неудачный. Он слишком нервно захлопывает за собой дверь, не сходит – слетает вниз по ступенькам, выскакивает, как будто за ним гонятся, из подъезда. Мы с Инессой наблюдаем за всем этим из окна, и я вижу, как она заметно вздрагивает, когда Канин поднимает голову вверх, наверное, пытаясь удостовериться, смотрят ли на него.
- Я зря это сделала, - шепчет она, когда Игорь Петрович наконец-то, усмехнувшись напоследок, удаляется прочь. – Он изотрет нас с тобой в порошок.
- Ничего он не сделает, - спокойно отвечаю я. – Не беспокойся. Он просто не успеет.
Инесса отводит взгляд. Ни грамма уверенности я в её глазах не вижу и слишком четко понимаю: испугалась. Она сейчас уверена в том, что впереди только издевательства её отца и новый виток его плена Такие, как Игорь Канин, не отпускают. Он ядовит и, кажется, испытывает огромное удовольствие от возможности кого-нибудь укусить. Это, несомненно, очень мерзко и вызывает только стойкое отвращение, но Инесса ещё и боится вновь стать марионеткой, поверить человеку, который на самом деле всего лишь использует её в своих целях.
- Не успеет? Почему не успеет? – поворачивается ко мне Инесса.
Мне хочется сказать: не успеет, потому что ему осталось недолго. Канин слишком быстро скатывается на дно. Он выглядит не в меру болезненно, плохо следит за своим здоровьем, по крайней мере, если судить по внешним признакам.
А ещё он старательно переходил дорогу всем, кому мог, долгое время.
Но я не могу подтвердить это. Могу сказать, что чувствую, как всегда чувствую числа. Могу заявить Инессе, что, как экстрасенс, вижу дату смерти, буквально выжженную на лбу у Игоря Петровича. Но смех в том, что никакие даты мне не открываются, а рассказывать, что там мне нашептала на ухо теория вероятности – нет, не стоит. Всё равно никто не поверит, доказательств у меня нет, а выставлять себя полнейшим идиотом – простите, не испытываю ни малейшего желания.
- Мы уедем отсюда быстрее, чем он вообще что-то сделает, - обещаю я вместо этого Инессе. Обнимаю её, привлекаю к себе. – Получить поддельные документы не такая уж и проблема. Надо время, но это тоже не катастрофа. А потом уберемся из этой страны, и твой отец нас не найдет.
Инесса мрачнеет.
- Он умеет искать.
Я вздыхаю. Да, в способностях Игоря Петровича я не сомневаюсь, н меня упорно не покидает ощущение, что он в самом деле с таким подходом долго не протянет. Умрет, в очередной раз пытаясь заставить кого-то играть по его правилам. Сердце не выдержит или ещё что-нибудь такое же неприятное случится. Или перейдет кому-то дорогу.
Ну, или мне очень сильно хочется пожелать ему смерти.
Я отгоняю прочь эти мысли. Нас с Инессой судьба её отца волновать не должна. Жив – ну и ладно, а всё остальное – мелочи. Уедем и в самом деле забудем обо всем, что было в нашем прошлом. Мне бы тоже не помешало сменить остановку, пока вконец не поехал мозгами…
- Всё будет хорошо, - обещаю я тихо, зная, что это больше попытка дать ей надежду на будущее, чем серьезное утверждение. Инесса тихо смеется, как будто я заявляю что-то забавное.
- Не веришь мне?
- Верю, - качает головой она. – Но я никогда прежде не встречала человека, который бы так спокойно бросал вызов моему отцу. Вас связывает слишком неприятная история, так ведь?
- Есть такое, - соглашаюсь. – Если хочешь, могу рассказать подробнее.
Надеюсь, не хочет – но надежда умирает последней, да. Было б глупо на её месте не спросить, что именно между нами было, что мы так ненавидим друг друга.
- Слушай, - вместо этого произносит Инесса, - а ты спешишь куда-то сейчас?
- Я же к тебе приехал, - качаю головой я.
- На сегодня?
Навсегда, но это лучше не говорить.
- И на сегодня в том числе, - соглашаюсь. – А что?
- Можно… Можно, я тебя нарисую?
Я смотрю на Инессу, кажется, даже не скрывая свое удивление. Изгибаю вопросительно брови, задаваясь вопросом – зачем ей это? Вспоминаю картину, которую увидел в день нашего первого знакомства: вроде ничего необычного, всё так натуралистично выглядит, а цепляет в первую очередь внимательностью к деталям. Сейчас другое в моде. Две капли краски, потом сверху всё залить сплошным тоном – шедевр готов. У Инессы другой подход, возможно, нерентабельный, но мне это больше по душе.
- Ну, если хочешь, - улыбаюсь я, - то можно, конечно.
- Хочу, - кивает она. – Очень хочу.
Пожимаю плечами. Мне вроде как нетрудно, потому иду за Инессой, спокойно занимаю место на стуле, на который она указывает.
- Расскажи мне о чем-то, - просит Инесса, доставая краски и устанавливая холст на мольберт. – И… Пожелания будут?
- Рисуй, как захочешь, - вздыхаю я. – И прости, если что, я настолько далек от мира искусства, что могу запросто что-то не то ляпнуть.
- Всё хорошо, - возражает Инесса. – Ничего лишнего ты мне не скажешь.
Она берет кисть и что-то наносит на полотно широкими мазками. Я любуюсь на неё, вдохновленную, красивую, немного уставшую после ночи на моей далекой от идеала кровати – и сейчас какую-то особенно одухотворенную, наверное, потому, что творит. Она быстро умудряется замараться краской, но не жалеет ни джинсы, ни футболку. Мне кажется, Инесса и не способна задумываться о таких вещах, когда на неё находит вдохновение.
В голове зудит рефреном дурацкая мысль, что однажды ей придется растоптать эту милую, светлую девочку. Возможно, из-за отца, который хочет видеть в своих детях свое же отражение, а не их собственные порывы и желания. Я хорошо знаю Канина и понимаю, что ломать и перестраивать он умеет просто мастерски.
Наверное, я меняюсь в лице. На свободу вновь вырывается Вольный, та его темная сторона, которая мало кому покажется привлекательной.
- Прости, - через секунду-две вздрагиваю я. – Наверное, надо сделать лицо попроще?
- Оставайся так, - возражает Инесса. – Для художника это даже красивее.
- Неожиданно.
- Потом посмотришь, - качает головой она. – Так что насчет моего отца? Что вас связывает, что вы друг о друге без дрожи не говорите?
Мне, пожалуй, не очень хочется рассказывать. Я подозреваю, что могу достаточно сильно обидеть Инессу своими словами. Или испугать. Возможно, она будет в ужасе от того, что я расскажу. Но вижу её уверенный, твердый взгляд и понимаю, что выбора-то, собственно говоря, у меня нет.
Надо сказать правду, без утайки, иначе Канин успеет первым.
- Курсе эдак на четвертом он взял меня на научную тематику, которую наконец-то соизволил выиграть наш университет. Сначала давал элементарные, как по мне, расчеты, потом кое-что более сложное. Мне было интересно играть с числами так, как вздумается, и строить модель прогнозирования. Вообще, по сути, мы работали над моделью принятия решений, продумывали разные математические точности и всё такое.
- Что-то вроде нейросети?
- Я не вникал в детали, но, наверное, да. Надо было продумать много нюансов. У меня хорошо выходило, но твой отец в какой-то момент заявил, что всё это не наука, а научная фантастика. А потом числа обрели чуть более материальную подоплеку, и он сказал, что мы будем заниматься другим научным проектом. Загадывал задачи, над которыми уже приходилось потрудиться. Я удивлялся, какого черта мы уходим в экономику и маркетинг, но это ведь хорошая прикладная сфера, не так ли? А потом на всю страну прогремел проект "Орион".
Инесса вздрагивает, как будто я её только что ударяю, и поднимает на меня ошеломленный взгляд.
- Это ж папин?
- Да, - киваю. – Это твоего отца. Курица, которая способна нести золотые яйца.
- До сих пор не понимаю, почему он его продал.
- Потому что за него предлагали бешеные деньги, - пожимаю плечами я. – И ты знаешь, что "Орион" рухнул через полгода после покупки?
- Папа ещё возмущался, - соглашается она, - что он продал своё детище, а его так глупо загубили иностранцы. Но…
- Инесса, - вздыхаю. – "Орион" и так прожил гораздо дольше, чем я ожидал. Твой отец продал его, потому что это была финансовая пирамида. Хорошо продуманная, отлично замаскированная финансовая пирамида.
Инесса, вспоминаю я, получила неплохое образование. И кое-что в экономике она всё-таки понимает. А сейчас смотрит меня широко распахнутыми от ужаса глазами, и даже кисть над полотном застывает.
- Что?
- Мы с твоим отцом задумали отличную шутку, - говорить об этом отвратительно, если честно. – После массы мелких проектов о решил подкинуть мне тему для кандидатской будущей, придумать такую математическую модель. У людей на это уходят годы.
- А у тебя?
- Одиннадцать дней безостановочной работы. Я отправил ему файл и просто вырубился, трое суток ходил только на кухню поесть и попить, а так спал и спал. МихМих был в шоке, звонил мне, но я на пороге научного открытия не брал трубку, конечно же. А когда очухался и пришел в университет, узнал про открытие "Ориона". Я сначала не обратил внимания, - улыбаюсь, - твой отец, разумеется, не спешил ткнуть мне носом, что вот, гляди-ка, что я сделал. А потом мне кто-то случайно притащил рекламные листовки.
- И…
- Это была моя идеальная афера, - кивнул я. – Научное открытие, схема, которой вряд ли кто-то догадался бы воспользоваться. Я был молод и амбициозен, хотел прогреметь на весь мир – вот, смотрите, как придумал, не повторяйте такого, потому что так делать нельзя. Дурак, если честно. Набитый дурак. Но когда я понял, как твой отец сколотил "Орион", пришел просто в ужас. Отправился к нему выяснять отношения. Говорю ж, дурак…
- Чем всё закончилось?
- Разумеется, я мог хоть сто раз предавать всё огласке, меня бы посчитали просто заносчивым фантазером, который решил присвоить себе чужую славу. Как можно придумать такую схему? Никто не поведется. Такого ещё не было.
- Уже есть.
- Да, уже есть. "Орион" был идеальным проектом и идеально лопнул, а делать так во второй раз твой отец не рискнул. Понимал, чем это может для него обернуться. И… Всё закончилось. Я тогда чуть не выбил зубы твоему папеньке, едва не вылетел из университета и подумал, что всё, на что я способен – это создавать сущее зло. Я ведь не чувствую границ. У меня нет внутреннего "стоп". Мне надо, чтобы кто-то стоял над головой и повторял: "Алекс, нормальные люди так не делают, ты заходишь слишком далеко". А твой отец оказался плохим вариантом надсмотрщика.
Инесса всё это время рисует. И слушает. Рассказывать ей подробности схемы не пытаюсь, хотя подозреваю, что кое-что она всё-таки поймет. Но мне не хочется показывать, что мог придумать что-нибудь такое. Настолько отвратительное.
И настолько работающее.
- После этого я позволял себе только играть в карты. Там можно ориентироваться на денежные суммы, - я вздыхаю. – Понимал, что это далеко от идеала, но… Знаешь, неприятно чувствовать себя человеком, придумавшим ядерную бомбу.
- Но ведь мой отец мог тебя остановить, - вздыхает Инесса.
- Зачем ему было меня останавливать? Я ведь приносил деньги.
Мне кажется, она прекрасно понимает, почему её папенька и пальцем не пошевелил, чтобы меня остановить. Это, в конце концов, очень логично.
Вот только в этой логике места для человечности нет.
- Давай больше не будем об этом, - прошу наконец-то я Инессу. – Мне не очень хочется вспоминать свои былые подвиги.
- Понимаю, - тихо кивает она. – Понимаю… - закрывает глаза. – Посмотришь?
Я поднимаюсь со своего места, с удивлением осознавая – пока мы разговаривали, прошло полно времени. Мне кажется, я делал куда больше пауз, чем успел зафиксировать в своей голове.
Подхожу к Инессе, заглядываю через её плечо и смотрю на портрет.
С полотна смотрит Вольный.
Я узнаю себя не сразу. В какую-то секунду мне кажется, что Инесса изобразила кого-то другого. Черты вроде мои, но я не настолько старательно рассматриваю себя в зеркале, чтобы так просто определить это. Зато вижу взгляд. Холодный, пронизывающий насквозь, даже с портрета. У Инессы потрясающий, очень яркий талант – она умудряется сделать что-то невероятное.
Мужчина на портрете явно не из нашей эпохи. Я смотрю на синий камзол, сверкание сапфировой цепи и ядовитую улыбку, застывшую на губах моего альтер-эго, переместившегося на полотно, и понимаю, что даже если буду очень сильно сопротивляться, он всё равно рано или поздно вырвется на свободу.
- Ты великолепный художник, - наконец-то говорю я, не желая комментировать человека, который изображен сейчас на полотне.
- Не спросишь, почему именно так?
- Так?..
- В таком антураже, - поясняет Инесса. – В камзоле этом. Это же не ты. Ну, не совсем ты.
- Знаю, - вздыхаю я. – Это Вольный.
И, прежде чем Инесса успевает что-то спросить, рывком поворачиваю её к себе и целую в губы. Знаю: если она спросит сейчас, кто такой Вольный, ответ ей точно не понравится.