Глава двадцатая. Алекс
В тот момент, когда я вижу, как мое прошлое сжимает руку Инессы и волком смотрит по сторонам, впервые чувствую себя мальчишкой, растерянным и глупым, который опять попал в передрягу и не знает, как выбраться из неё так, чтобы никто не пострадал. Наверное, глаза бегают туда-сюда, дыхание перехватывает, и я даже теряю контроль над собой.
Да, на пару секунд всего. Иногда и этого достаточно, чтобы нанести решающий удар. Но быстро беру себя в руки.
Канин, до того отбивавший каждое нападение легко, как опытный фехтовальщик, тоже сереет. На задворках сознания вспыхивает умирающей звездой мысль, что ему надо бы сходить к кардиологу, потому что любой серьезный стресс обернется инфарктом. Игорь Петрович непроизвольно тянется к сердцу, шумно выдыхает воздух и крутит головой в поисках какого-нибудь пути отступления.
Мой папенька тоже явно пугается, Инесса – и без того бледна, как смерть. Охранник, замечая, что что-то не так, хмурится и опускает руку на пояс, очевидно, нащупывая кобуру.
Единственным довольным человеком кажется Кразин. Он ступает вперед и, обращаясь к Канину, трещит:
- Я понимаю, что это может быть для вас ударом, Игорь Петрович, но я обязан был предупредить вас и Инессу о…
Канин прерывает его резким движением руки.
- Придурок, - выдыхает себе под нос, а уже громче произносит: - Вон пошел, щенок. И пьянь эту подзаборную забери.
- Но… - заикается Кразин.
- Вон! И чтобы тобой даже не воняло в моем доме! – Игорь Петрович сбегает по ступенькам и хватает Кразина за воротник рубашки. – Тебе самое место быть сыном этой швали, - кивает на моего дражайшего папеньку. – Лучше б вы местами поменялись, у меня никакой проблемы бы… вон!
Канин задыхается от гнева. Он отпускает Артема, вытирает руку о костюм, как будто замарался, и велит охраннику:
- Этого… жениха до выхода проводишь. Дальше пусть сам ищет дорогу. А ты, - поворачивается он ко мне, - разберись.
Усмехаюсь.
- Уверены, что оно мне надо?
Канин отдирает руки моего папеньки от Инессы, подает ей ладонь и медленно поднимается с дочерью по ступенькам ко мне. Останавливается на широком крыльце и выдавливает из себя уставшую, но всё-таки улыбку.
- Мы можем сколько угодно ненавидеть друг друга, - тянет он, - но я учил тебя, мой мальчик, и я знаю, что ты с этим справишься получше некоторых.
Его тон звучит одновременно зло, разгневано и ласково. В последний раз я слышал это, когда придумал какую-то страшно незаконную, но при этом до чертиков действенную схему и по юношеской дурости и горячности показал всё Канину. Кажется, сейчас – что-то вроде того. Он скользит по мне испытывающим взглядом, как будто примеряется – что ещё могу?
В какую-то секунду мне кажется, что Канин даже не лжет, когда произносит:
- Лучше б ты всё-таки родился в другой семье. У меня было бы проблем поменьше. Впрочем… - замолкает, оставляя за собой только неопределенность, а потом ни с того ни с сего дополняет: - Впрочем, могло быть и хуже.
Молчит, после повторяет:
- Разберись.
Он тянет Инессу за собой, и она, напоследок оглянувшись на меня, следует за отцом. Я чувствую, что она охотнее бы осталась, но мой папаша, топчущийся у ели, всё-таки пугает её слишком сильно. Понятия не имею, кто предложил Кразину притащить сюда это животное – а человеком назвать его я не могу, - но надо решать проблемы по мере их поступления.
Для начала выставить его отсюда, пока не сделал ещё хуже, чем есть.
Я спускаюсь с крыльца дома Каниных, вместе со свежим теплым воздухом вдыхая противный запах алкоголя, устало смотрю на того, кого вынужден вот уж сколько лет называть своим отцом и чувствую, как медленно, волнами поднимается в моей душе гнев.
- Ну привет, сына, - ухмыляется он. – Соскучился, да? Не желал увидеть папочку?
Возвращается охранник. Презрительно кривится, глядя на старого пьяницу, а потом достаточно уважительно спрашивает у меня:
- Выгнать его?
- Нет, - отрицательно качаю головой, - сам разберусь. Можешь идти.
Охранник к причудам власть имущих привычен, а я в его глазах именно такой. Он только коротко кивает и отходит обратно ко входу, не позволяя себе бросить что-нибудь вроде "понадоблюсь – зовите". И так понятно, что если вдруг он будет мне нужен, окликну.
Я же смотрю на отца и отчаянно пытаюсь избавиться от стойкого отвращения, преследовавшего меня не один год. Но сделать это не так уж и легко, когда ненавидишь того, кого видишь перед собой, едва ли не сильнее всего на свете.
Но всё же, нахожу в себе достаточно сил, чтобы без лишнего гнева, спокойно спросить:
- Чего ты хочешь?
Руки у него трясутся сильнее, чем при нашей первой встрече, но вот привычка тянуться к собеседнику никуда не исчезла. Он ловит меня за пуговицу пиджака, будто таким образом собираясь подчеркнуть физический контакт, но я только спокойно ударяю по запястью.
Отпускает.
Шипит, очевидно, от боли.
- Сыночек, - выплевывает из себя. – Повидать пришел. Мне тут сказали, что ты себе какое-то богатенькое бревно нашел, дочку миллиардера окучиваешь…
Лицо отца искажает уродливая гримаса.
- Думаю, дай, посмотрю, как мой высоконравственный сыночек в жизни устроился, может, наконец-то нашел, как ему свою высокоблагородную задницу пристроить…
Молчу, стою, смотрю на него совершенно спокойно. Отец пенится от гнева. Он рассчитывает, что полезу в драку, буду защищать Инессу, но я знаю: ей это не нужно. Она этого не слышит.
Слышу только я.
А мне не хочется марать руки.
- Всё сказал? – спрашиваю, когда пауза затягивается. – Я надеюсь, тебе стало легче? Теперь можешь валить на все четыре стороны.
- Как же? – хмыкает он. – А не хочешь вывести меня к тому высо-о-окому обществу? Хоть знали б, что твой папик – не альфонс, как ты, а р-рабочий мужик, Андрей Волько! Чё, Шурик! Стыдишься? Мне сказали, фамилию сменил! – он толкает меня в плечо. – В-вольский! Хе… Хе… Фигня ты, а не Вольский! Может, ещё от отчества избавишься? К-корни свои надо знать!
Андрей топает ногой, как тот маленький ребенок, пытаясь подчеркнуть собственную важность. Потом ещё раз пытается толкнуть меня в плечо, но не получается.
Кажется, он только сейчас замечает, что я на голову его выше и гораздо сильнее, могу одной рукой скрутить и вывести отсюда.
Это открытие для Андрея оказывается неожиданным. Он хрюкает, издает ещё какой-то странный звук, почти подпрыгивает, чтобы дыхнуть мне в лицо перегаром. Я делаю вид, будто мне наплевать, знаю, что это все попытки спровоцировать, а потом спокойно произношу:
- Можешь не стараться, твои сто баксов тебе не видать.
- Чейто?! – вскидывается папенька, даже не притворяясь, что не понимает, о каких деньгах речь. – Откуда…
- Этот дурак, который тебя притащил, редкостный жмот и ручной зверек, - спокойно поясняю, - потому предложил минимум. Ты, разумеется, согласился, для тебя это огромные деньги. У него сотка – стандартная ставка. А потом ещё и выпить тебе дал. Или, думаешь, поверю, что ты отодрал свой зад от кровати и притащился сюда, чтобы меня повидать?
- С-сомневаешься, с-суче…
- Уверен, - отвечаю я, - что слишком много чести, чтобы подниматься только ради того, чтобы испортить мне жизнь. Но можешь не сомневаться, денег я тебе не дам. Сам уберешься.
Андрей открывает рот, чтобы выдать очередную порцию угроз, но я действую на опережение. Мой отец прост, как табличка умножения, и так же предсказуем. Прочитать его можно, просто посмотрев в глаза, и я пользуюсь тем, что знаю о нем, просто для того, чтобы вымести этого человека прочь из своей жизни, уже окончательно, а не в качестве превентивных мер.
- А если ты попытаешься вылезти в зал, то тебя туда просто не пустят. Я добрый, предлагаю просто уйти. Канин церемониться не будет. Даст своим ребятам указание, и тебя выбросят в ближайшую канаву. И никто тебя искать не станет. Мать через неделю если вспомнит, то хорошо, когда деньги закончатся. Все. С концами.
Наклоняюсь к нему и тише произношу:
- Или тебе все кости переломают. Или просто разок приложат головой о что-то… Ну, положим, выживешь. Загремишь ты в больницу. Или уйдешь отсюда и вдруг окажешься виновным в какой-нибудь краже… И дадут тебе государственного адвоката, который к тебе даже подойти не захочет, потому что ты воняешь, как твои свиньи. Или медики, думаешь, с тобой возиться будут? Нет. Для этого всего нужны деньги. А у тебя много родственников, у которых есть деньги.
- Ты…
- Правильно, - киваю, - у меня они есть. Но только если я их буду задействовать, то только чтобы живым и свободным ты уже ниоткуда не вышел. Понял меня? А теперь разворачивайся и выметайся отсюда, как будто тебя тут и не было. Справишься – и я забуду о том, что ты существуешь. Это ясно?
- Дрянь, - почти рычит папенька. – Ты… Да я тебя…
- Проклясть можешь. И из завещания вычеркнуть, - смеюсь я. – Но чтобы твоя гнилая тушка больше здесь не крутилась.
Он отступает, врезается в елку и, щуря свои залитые алкоголем глазки, шипит напоследок:
- Кто ж так со своим отцом общается?
Вздыхаю.
- Тот, у кого в дурную погоду до сих пор шрамы на спине чешутся, наверное? Или мне перечислить полный список твоих достижений?
Но он только втягивает голову в плечи, поворачивается ко мне спиной и медленно плетется прочь. Сдается. Выплеснул дозу негатива, а теперь просто хочет очередной раз напиться и храпеть где-то под кустом.
- Проследи, чтобы ушел, - бросаю я охраннику, провожая отца взглядом. – Если ещё раз ткнется сюда, вызывай полицию, пусть у них протрезвляется.
- Будет сделано, - кивает охранник, сходя со своего места. – Больше не пустим.
И удаляется следом, удерживаясь, впрочем, на почтительном расстоянии – я же всё-таки дал папеньке шанс уйти целым и невредимым. Марать о него руки – последнее дело. Думаю, никому не хочется.
Я закрываю глаза и запрокидываю голову назад, почему-то мечтая, чтобы пошел дождь. Хоть так смыть всю ту грязь, прилипшую ко мне от общения с этой тенью из прошлого…
- Что-то случилось? – чужой, не в меру слащавый женский голос раскалывает на кусочки тишину, и я чувствую, как кто-то гладит меня по плечу, прижимается к руке.
Чувствую – и знаю, что этот "кто-то" точно не Инесса.
Поворачиваю голову и вижу подружку своей невесты – как её там, Лена? Лана? – улыбающуюся так, что от её "соблазнительности" становится просто смешно. Да, очевидно, в этом обществе серьезная проблема с подругами, если они считают долгом брать чужого жениха осадой.
Лена-Лана поправляет платье, делая вырез ещё более глубоким, чем он есть на самом деле, и увереннее прижимается ко мне. Очевидно, считает, что если её ещё не оттолкнули, то это прямо отличный повод висеть у человека на шее и осыпать его своими флюидами, или как она вот это всё может назвать?
На самом же деле самая моя положительная эмоция – равнодушие, и я смотрю на незнакомую мне девушку в лучшем случае как на пусто место. Никакого интереса она у меня не вызывает, зато желание послать её куда подальше усиливается с каждой секундой, пока Лена-Лана, вдохновленная моим молчанием, пытается прижаться ко мне покрепче.
- Ничего не случилось, но я всё ещё жених Инессы, - наконец-то мрачно сообщаю я, высвобождая руку из её цепкой хватки. – И в утешениях не нуждаюсь, спасибо.
- Мне показалось, - девица сверкает глазами и гладит рукой по плечу, - что это совсем не так… У каждого из нас есть свои секреты… Свои скелеты в шкафу.
Хмыкаю. Мои скелеты в шкафу скоро перестанут в оном помещаться, но это ведь не значит, что я нуждаюсь в утешении какой-то девицы. Раздраженно сбрасываю её руку со своего плеча, но ладонь возвращается на место, как будто Лена-Лана намекает, что так просто мне от неё не отделаться.
- Вы с Инессой на первый взгляд такая гармоничная пара, - вздыхает она, всем своим видом показывая, что намерена эту самую гармоничную пару в ближайшее время разбить. – А если присмотреться, задуматься, то становится понятно, что это не совсем так…
Я терпеливо жду, что она скажет дальше. Ожидаю повести о том, что я недостоин Инессы (правда), не дотягиваю до её уровня (тоже правда), да и её отец никогда меня не примет (более чем правда). Очередная короткая пикировка с мужчиной доказала: можно не тешить себя глупыми надеждами. Этот человек никогда в жизни не согласится, чтобы кто-то, не одобренный им свыше, находился рядом с его дочерью, не говоря уж о том, чтобы женился на ней.
Вот только я не собираюсь становиться членом достопочтенного семейства Каниных. Я всего лишь хочу вытащить отсюда мою Инессу, спасти её из отцовского плена, в котором, должно быть, очень просто задохнуться.
…Лена-Лана, напоминая о себе тяжелым вздохом, внезапно сворачивает разговор в другую сторону. Понимаю: пришла не потому, что её попросил Игорь Петрович, а по собственной инициативе, убедив себя в том, что мужчина, который может сто тысяч долларов выбросить за танец, баснословно богат и способен обеспечить женщину – её, то есть, - до конца её дней.
- Инесса такая холодная, - шепчет её подруга. – Такая… Как снежная королева. А ты… - она загадочно улыбается. – Ты – настоящее пламя. Такой… Я б сказала, такой южный мужчина! Какой-нибудь испанец или француз… С пламенной кровью, огненными глазами…
- У меня синие, - равнодушно напоминаю ей.
- Как глубокое море.
Моё единственное воспоминание о море – это нечто смутно напоминающее болото, неприятное, вязкое, подернутое тонкой пленкой. Я ж страшно везучий, и моё посещение того самого моря пришлось не то на цветение растений, которых в соленой воде вообще не должно быть, не то на аварию, когда очередной танкер потерпел крушение, а тонкая нефтяная пленка вновь перекрыла доступ кислорода огромным участкам воды. До сих пор с содроганием вспоминаю тот запах, да что там, вонь скорее, мерзкую, будто въедающуюся в кожу. И не знаю, заставит ли меня что-то выбрать море как место для будущего отдыха.
- Знаешь, - воркует Лена-Лана, - такому красивому и страстному мужчине необходима другая женщина. Та, за которой хотя бы не будет тянуться ворох проблем… У Инессы сердце не очень, ты в курсе?
Мрачнею.
- Она не говорила.
- Вот видишь, - на губах девицы играет победная улыбка. – Она от тебя это скрыла! А я, например, здорова!
Меня нисколечко не волнует здоровье Лены-Ланы. Болезнь Инессы же расстраивает, как любого нормального человека, которому говорят, что у его любимой не всё в порядке со здоровьем. Конечно же, я не боюсь этой дополнительной ответственности. Я боюсь, как бы с нею вдруг чего ни случилось. Но её подружка, очевидно, иначе истолковывает мое молчание и практически повисает на мне, коварно, очевидно, считая себя заправской соблазнительницей, улыбаясь.
- Может, ну её? – предлагает она. – Поехали ко мне… По крайней мере, ты имеешь право на несколько часов свободы от занудства и вечных Инессиных проблем.
Капризный девичий тон неприятно режет слух. Я хмурюсь, а потом позволяю себе злую усмешку и в очередной раз стряхиваю с себя Лену-Лану, отцепляю её от своей руки, отодвигаю в сторону и даже отступаю на полшага.
- Возможно, предыдущий Инессин жених легко соблазнялся на такие предложения, но, спасибо, я не испытываю дискомфорта от общения со своей невестой. И отсутствием мозгов, необходимым для согласия, тоже не страдаю.
Девица хлопает своими густо накрашенными ресницами, ошеломленно смотрит на неё, как будто не ожидала, что какой-нибудь здравомыслящий мужчина сможет её послать, но всё равно не сдается. Очевидно, я кажусь ей отличной ставкой. Выгодной. Она уверена, что у меня огромное количество денег и масса возможностей. Возможно, рассчитывает на то, что таким образом укусит Инессу.
Зависть и похоть – два отличных чувства, которыми ведома эта девушка. Раньше мне бы даже стало её немножко жаль, но после откровенно токсичного общения с отцом Инессы понимаю, что на жалость больше не способен.
Спасибо, лучше побуду равнодушным.
- Верность – это хорошо, конечно, - вздыхает Лена-Лана. – Но мне кажется, что любящая женщина не мешала бы своему мужчине просто получить удовольствие. Что в этом такого?
Скольжу по ней оценивающим взглядом. На языке крутится миллион колкостей, но я выбираю максимально нейтральный вариант. Обижать никого не хочется, мне жаль тратить на это время.
- Настоящий мужчина не способен получать удовольствие с кем-либо, кроме своей женщины. Лучше предложи это кому-нибудь другому.
На какую-то секунду она даже обижается.
- Я что, не красивая?! – в притворном расстройстве кривит губки девица. – Ну, полно… Инесса – как бледная моль. Я очень сомневаюсь, что она в постели выдерживает больше получаса.
Изгибаю брови. Что дальше? Ждать подколки, что меня тоже на дольше и не хватит, или выслушивать о том, насколько эта дамочка более опытна в постели?
Этим нынче соблазняют? Однако.
- Инесса слишком требовательна, - она накручивает прядь на палец, хихикает, будто думает, что это тоже выглядит безумно соблазнительно, облизывает губы, размазывая немного помаду. Вижу красное на зубах и едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. – И при этом не готова идти ни на малейшие уступки. Она же гордячка…
- Гордость – не изъян в женщине, - отвечаю спокойно с надеждой, что хотя бы это заставит наглую девицу оставить меня в покое, но нет. Она упряма донельзя и продолжает напирать.
Кажется, только в последний момент, перехватив мой взгляд, останавливается. Читает плохо скрываемое презрение и постепенно начинает понимать, что она-то не входит в круг моих интересов.
- И зачем ты так за неё цепляешься?! – возмущается наконец-то Лена-Лана, топая ногой, встряхивает черными волосами, да так умело, чтобы они правильно упали на обнаженные плечи и подчеркнули глубину её декольте. – Чем тебе эта Канина так нравится? Почему она?!
Мне есть что сказать девице. В голову приходит по меньшей мере сотня вариантов. Как отшить так, чтобы больше не было желания приходить сюда? Сказать, как всяким продажным девкам, изредка обращавшим по ошибке на меня внимание в казино, что меня не интересует неразбиваемая свинья-копилка? Будет хрюкать, просить денежку, а назад не отдаст ничего, только привычный холод жалкой глины.
Скольжу по этой Лене-Лане взглядом. Чрезмерно яркая помада на губах, след от которой она так отчаянно пыталась оставить у меня на воротнике, густо накрашенные глаза, за тушью даже их настоящий оттенок рассмотреть сложно. Я могу перечислить все ценники и сказать, как дорого она обойдется своему кавалеру, но даже привычный интерес к математике не заставит меня это сделать.
А ещё могу напомнить, что Инесса – дочь одного из самых богатых мужчин столицы, а то и всей нашей страны. Лена-Лана же сама по себе паразитка, и хотя какие-то финансы у её семьи есть, она всё равно ищет денежный мешок. Могу ляпнуть, что на его роль не подойду, но это тоже ложь. Денег у меня нет, но их всегда можно заработать, если захотеть. Просто пока что в приоритете другие проблемы.
К тому же, все эти аргументы – это приходит после, когда включается голова. Но есть главный, вспыхивающий в сознании самым первым, но быстро гаснущий – опасно подобным делиться с посторонними… Но не здесь.
- Почему Инесса? – выбираю я, наверное, самый правдивый из всех возможных вариантов. – Потому что я её люблю.
- Что ты сказал?
Я смотрю на Лену-Лану, но она стоит с закрытым ртом и не думает произносить ни единого слова, только руку наконец-то убрала. Поднимаю взгляд выше, для того, чтобы успокоиться, попутно пересчитываю ступеньки, ведущие к дому Каниных, и вижу Инессу, замершую в дверном проеме.