Глава двадцать третья. Инесса

Прежде, читая в книгах или видя в фильмах, как кто-то мечется из угла в угол, не в силах скрыть волнение, я посмеивалась. Считала, что работа, работа и ещё раз работа поможет избавиться от лишних переживаний и как-нибудь пустить эту энергию в мирное русло.

Теперь я понимаю, что такое на самом деле не находить себе места. Я сажусь, смотрю в одну точку, вскакиваю, пересекаю комнату и опять падаю на очередной стул. Переодеваюсь, но не доношу платье до шкафа, а бросаю его на полпути, наплевав на то, что оно безумно дорогое, да и вообще, отцовский подарок.

Потом застываю, долго пытаюсь понять, где я и как тут оказалась. Через некоторое время прихожу в себя, хватаю кисти и краски и бездумно рисую, толком не понимая, во что в какой-то момент превратятся эти сумасшедшие мазки.

Они складываются в лицо. Я срываю лист бумаги, сминаю его, отбрасываю в сторону, берусь за новую картину, но каждый раз эффект один и тот же. На белом фоне проступают черты Алекса. Он укоризненно смотрит на меня своими синими глазами, изгибает губы в раздраженной усмешке, и я слышу его насмешливое «ничего не бойся», только вот в этот раз оно ни капли не придает мне уверенности.

Мне кажется, что в воздухе до сих пор звенят те самые выстрелы, способные испугать даже самого смелого человека. Я действительно их слышу, хотя убеждаю себя в том, что быть такого не может. Мне кажется, что воздух вокруг трещит, и на полотне появляются уже иные очертания. Темнота, молния, свет которой выхватывает очертания летящего вперед автомобиля, и несколько светлых полос, обозначающих пули.

Кисть замирает над нарисованным, и я едва сдерживаюсь, чтобы не выплеснуть краски, какие только найду в доме, поверх, скрыть эту ужасающую картину.

Светает. При естественном освещении написанное мною кажется ещё более пугающим и реалистичным. Я понимаю, что, должно быть, смогла произвести на свет лучшую свою работу, а в сумрачных силуэтах прячется нечто гораздо большее, чем я до этого вкладывала в любой свой пейзаж, натюрморт или портрет, но теперь картина вызывает только отвращение.

Я даже хватаю нож, готовясь растерзать её на маленькие кусочки, изрезать, чтобы потом можно было просто выбросить на свалку, а никто не вытащил и не повесил у себя дома, но останавливаюсь. Этот всплеск эмоций, вершина собственного творчества, кажутся мне отвратительными.

В них слишком много информации. Я внезапно прихожу к мысли, что, если хочу сбежать от собственного отца куда подальше, то должна забыть о картинах, о творчестве и обо всем, что будет нести частичку своего автора. Чтобы невозможно было идентифицировать. Чтобы никто, даже самый лучший специалист, самый крутой ищейка во всём мире не навел отца на мой след.

Плевать.

Я не хочу иметь с Игорем Каниным ничего общего.

Сажусь на ковер, закрываю глаза и пытаюсь прокрутить в голове весь вчерашний вечер. О чем отец и Алекс вчера разговаривали? К какому умозаключению они пришли? Что такого могло произойти, что в какую-то секунду мой папенька, этот невыносимо заносчивый и откровенно недобрый человек даже встал на сторону Алекса? Или он просто пытался защитить собственную территорию? И как много сам Вольный знает о проекте, который отец пытается воплотить в жизнь?

Нет, папа не мог стрелять. Это просто не вписывается в систему его координат. Я ему нужна, я его дочь, а там, на темной дороге, любой выстрел мог стоить нам жизни. Кто мог предположить, что Алексу удастся справиться с управлением? Что он сможет удержать авто, даже если вокруг будет кромешная тьма?

А вдруг мы были просто случайными жертвами?

Воскрешаю в памяти образ отца. Его холодная усмешка, скользящий по мне взгляд и короткое «Инесса, помни, что я всегда желаю тебе только самого лучшего». Сколько искренности в этих фразах? Да черт его знает. Но мне всё же кажется, что Алекс поехал не к моему отцу. Это было бы неосмотрительно. Он винил кого-то другого, вопрос только в том, кого именно.

Голова после бессонной ночи отказывается соображать. Я набрасываю на плечи шаль и пытаюсь успокоиться. Алекс обязательно вернется. Он сказал мне, что все будет хорошо. А Алекс никогда не лжет. Я уверена в том, что такой, как Вольный, просто не может сказать неправду. Он же умеет просчитывать всё до последней секунды, до четкости…

И он меня любит. Эта жуткая, взрывная по своей сути мысль вспыхивает у меня в голове, и я понимаю, что не могу сдержать рвущуюся на свободу улыбку. Алекс меня любит, а всё остальное просто не имеет значения. Он обязательно со всем справится.

Я набрасываю ткань на полотно, чтобы спрятать от собственного взгляда картину, заставляю отправиться готовить завтрак. Алекс, возможно, скоро вернется, и я не могу позволить, чтобы он остался голоден. Мне нужно обязательно его накормить. Я не ах какой кулинар, но всё же кое-что умею, он обязательно оценит. В конце концов…

Но нет, попытка приготовить поесть оборачивается крахом. Я едва не режу себе пальцы, понимаю, что такими темпами скорее приведу к беде, чем в самом деле смогу сделать что-нибудь толковое, потому отбрасываю в сторону нож и убеждаю себя дышать максимально спокойно, думать головой и не дергаться. Всё будет хорошо. Вольный не бросает слов на ветер.

…Тишину разрывает телефонный звонок, и я буквально подпрыгиваю на месте. Мчусь к своему мобильному телефону, вижу короткое «Алекс» и поднимаю трубку, молясь, чтобы всё было хорошо.

- Алло, - выдыхаю, чувствуя, что сердце едва ли не вылетает из груди. – Алекс, это ты?

- Да, я, - я слышу родной голос и буквально сползаю на пол. Не понимаю, как за какие-то несколько недель, проведенных вместе, можно настолько подсесть на человека.

- Алекс, - кусаю губы, - с тобой всё в порядке? Как ты?

- Нормально, - мне кажется, его голос звучит устало. – Я обещал кое-что сделать Ворону…

- Ворону? – я застываю. – Это… это был он?

Алекс выдерживает паузу. Я понимаю, что не для интриги, а скорее потому, что толком не знает, как ему ответить.

- Нет, - наконец-то вздыхает. – Не думаю, что это был он. Но нам с тобой надо действовать быстро. Чем быстрее, тем лучше.

- Что-то произошло?

Опять пауза. Алекс, наверное, едет в машине, потому что я слышу шум дороги – и молюсь, чтобы с ним ничего страшного не случилось.

- Пока всё в порядке, - наконец-то выдает Вольный. – Ворон обещал нам помочь. Документы, новая жизнь. Взамен на одну услугу.

- Какую?

- Ничего особенного, ерундовый расчет.

Голос Алекса звучит напряженно.

- Это не телефонный разговор, - дополняет он. – Я приеду за тобой через полчаса. Собери вещи, пожалуйста.

- Мы уезжаем?

- Да, - он молчит секунду или две. – Просто… Отдохнем где-нибудь перед свадьбой, хорошо?

Перед свадьбой? Боится прослушки? Или рядом с ним кто-то сидит? Понятия не имею, но Алекс говорит очень напряженно.

- Просто соберись по минимуму, - произносит он, - и будь готова. Я приеду за тобой, а потом лично всё объясню. Только не волнуйся. Всё будет хорошо, я же обещал.

- Хорошо, - я обещаю себе не дрожать, а просто спокойно подчиняться звучанию его голоса. – Я буду готова. Жду тебя и… Я люблю тебя.

Эти дурацкие три слова, такие неуместные сейчас, срываются с языка сами по себе, и я чувствую, как пересыхает в горле. Алекс, кажется, мягко смеется, со странным облегчением, а потом отвечает:

- Я тоже люблю тебя, Инесса.

Мне хочется в этот момент смотреть ему в глаза, чувствовать тепло его рук. Поцеловать, в конце концов, да так страстно, чтобы просто дыхания в груди не хватало! Но я продолжаю стоять на месте и слушать удары собственного сердца.

- Скоро буду, - обрывает тишину Алекс и сбивает вызов. Мне хочется верить, что он просто едет ко мне. Да, могут быть пробки, но ещё раннее утро, мало кто выехал на дорогу. А Вольный хороший водитель. Я уже этой ночью убедилась в том, что он на многое способен.

Но только сердце почему-то отчаянно болит. Сильнее, чем я привыкла. Сильнее, чем это можно было бы считать нормальным. И я отсчитываю секунды до того момента, когда Алекс должен приехать.

Хватаю сумку, небольшую, бросаю в неё самые необходимые вещи, складываю, сажусь рядом на диван и жду. Замечаю, что измазалась в краске, вскакиваю на ноги, спешу переодеться, чтобы потом вновь замереть рядом с сумкой. Считаю секунды, потому что Алекс до ужаса пунктуален и никогда не позволил бы себе опоздать, но тщетно. Проходит полчаса, проходит сорок минут, а его нет.

Да, Алекс пунктуален, но ведь есть пробки, правда? Тут всегда может что-то случиться. И он же не божество какое-нибудь, чтобы предсказать, что по пути кто-то попадет в аварию. Почему не позвонил? Потому что уже подъезжает. Или просто занят. Общается с кем-то другим. Это не так-то просто, покинуть привычную жизнь. Нам с Алексом ко многому придется привыкать наново, со многим совладать. Я должна быть разумной и четко осознавать, что быстро ничего не будет.

Ждать. Я должна ждать.

Спустя ещё час это становится невыносимым. В ушах звенит голос Алекса, и я уверена, что он вот-вот должен подняться, позвонить в дверь и…

И всё будет хорошо.

И вправду, звонок в дверь, столь желанный, разрывает тишину на мелкие кусочки. Я взлетаю со своего места и мчусь к выходу, отворяю, даже не посмотрев в глазок, застываю на пороге.

Это не Алекс.

Это мой отец.

Бледный такой, как будто только что пережил какой-то очень сильный стресс. И у меня в голове появляется жуткая мысль, что есть только один человек, который может развалить все финансовые планы моего дражайшего папочки и его новый проект.

И этот человек – Вольный.

- Здравствуй, - холодно произношу я, убеждая себя в том, что это вполне нормально, когда отец рано утром решает навестить собственную дочь. – Что-то случилось? Почему ты приехал в такую рань? Почему не позвонил, не предупредил?

Но отец только смотрит на меня с притворной скорбью, фальшь которой видна невооруженным взглядом, и тихо произносит:

- Солнышко, мне очень жаль.

Я недоуменно смотрю на него, моргаю, до конца не понимая, что происходит. В голове вспыхивает миллион предположений.

- Что-то с мамой? – спрашиваю я.

Если б отец хотел сейчас ударить меня по голове, затащить в подвал и запереть там от всего мира, он бы это сделал без «мне очень жаль». Я в нем не сомневаюсь. Но папа смотрит на меня так серьезно, что я понимаю: либо он ни при чем, либо свою подлость уже успел совершить. Ставлю на второе. Я не верю в невиновность своего отца.

- С мамой всё хорошо, - он проходит в квартиру, прикрывает за собой дверь, при этом не поворачивая защелку, словно полагает, что мы тут временно.

Видит сумку, скользит по ней взглядом.

- Ты куда-то собралась?

- Да, - смело отвечаю. – Мы с Алексом хотели немного попутешествовать перед свадьбой. Слишком много работы в последнее время, вот, он решил отдохнуть…

Отец поворачивается ко мне и смотрит так скорбно, как...

Меня прошибает холодный пот. Я помню, как он точно так же смотрел на маму. Мне было лет семь, не больше, но воспоминание отпечаталось в голове с удивительной, фотографической четкостью. Тогда он не сводил глаз с моей мамы и тихо рассказывал ей о том, что, к сожалению, ей родители – влиятельное семейство, благодаря которому мама получила немалое наследство, а папа за его счет смог поднять свой тогда слабенький ещё бизнес, - разбилось в автокатастрофе.

После этого моя мама, жизнерадостная, сильная, улыбчивая, погасла. В её сердце осталось только место для беспрекословного подчинения мужу, а главная мысль, к которой она пыталась приучить и меня, и Славика, это «надо слушать отца и ни в чем ему не перечить». Может быть, она ещё умела спорить, но после гибели родителей, моих бабушки и дедушки, сдалась, просто плыла по течению.

И сейчас у отца точно такое же выражение лица. Мне кажется, в глубокой и отчасти неестественной печали я вижу что-то сродни торжеству.

- Мне очень жаль, Инесса, - вздыхает он. – Очень жаль. Я был готов смириться с твоим выбором, когда понял, насколько для тебя дорог этот мужчина, но… Господи, Инесса, - он тянет ко мне руки. – Девочка моя, как хорошо, что ты в этот момент просто была дома! Когда я узнал… Я думал, умру на месте. Слава Богу, что ты в порядке…

Он тянется ко мне, чтобы обнять, а я вспоминаю, как стояла у двери, сквозь щель наблюдая за мамой, рыдающей у отца на плече. И помню, как он убивался тогда, радуясь, что её там не оказалось. Мне кажется, сердце сейчас просто остановится от ужаса, потому что когда отец открывает рот, чтобы добить меня своей новостью, я уже знаю, что услышу.

- Инесса, Алекс разбился.

Я медленно опускаюсь на диван, чувствуя странную дрожь во всем теле, и поднимаю на него холодный, равнодушный, почти отцовский взгляд.

- Что? – переспрашиваю.

- Алекс попал в аварию, - тихо поясняет отец. – Насмерть. Он, наверное, даже не успел понять, что произошло. Грузовик…

Грузовик.

Ну конечно. Грузовик, фонарный столб, пьяный водитель по встречке, просто не справился с управлением… Сколько может быть причин для того, чтобы человеку погибнуть на дороге.

- Когда мне сообщили, я… Я понимал, что будет проще, если я сам скажу тебе, Инесса. На процедуру опознания выедет его отец, а тебе… Не надо этого видеть, - отец наклоняется ко мне и заглядывает мне в лицо. – Мы справимся с этим, Инесса. Мы со всем справимся вместе. Я тебе обещаю. Я сделаю все, что ты захочешь, только, пожалуйста…

- Вчера тоже был ты?

Отец удивленно отшатывается от меня, кашляет надсадно, как будто пытается справиться с комом в горле, а потом осторожно спрашивает:

- Вы вчера уже попадали в аварию? Инесса! Этот мужчина едва тебя не погубил!

- Да, - медленно склоняю голову в согласном кивке. – Один мужчина едва меня не погубил.

Поднимаюсь с дивана и смотрю в глаза отцу. Я ниже его, хрупкая, как мама, и он, если пожелает, может сбить меня с ног одним ударом. Но это не его методы, я знаю. Его методы – отравить сознание, лишить воли, выдрать позвоночник так, чтобы жертва потом утверждала, что она сама на это согласилась. Ментальные паралитики – вот как можно назвать тех, кто во власти Игоря Канина. Ни на что не способные, едва переставляющие ноги, просто кивающие тогда, когда им это скажут. И я, лишенная опоры, теперь буду такая же?

Закрываю глаза. Ловлю на себе синий взгляд моего Алекса – моего погибшего Алекса, который останется теперь разве что на чертовом портрете. Подхожу на деревянных ногах к мольберту, срываю его и смотрю на картину, на которой, оказывается, последние дни его жизни. И чувствую, как у меня дрожат руки.

- Инесса, - отец обнимает меня за плечи. – Ты сильная девочка. Нет такой любви, гибель которой разрушила бы тебя, слышишь?

Я скольжу кончиками пальцев по рельефу маслянистых красок. Они уже высохли, и я не размазываю цвета и формы, только чувствую объем и как будто вновь оказываюсь в той машине, где смерть казалась чем-то таким далеким и таким необыкновенным… Как Алекс говорил? Непредсказуемая. Женщина, которую невозможно разгадать? Если даже у него не получалось, то как мой отец смеет надеяться, что сможет всё просчитать?

- Не молчи, - шепчет мне на ухо отец. – Поплачь, доченька. Тебе станет легче.

Я медленно оборачиваюсь к нему и улыбаюсь. Наверное, полубезумно, невольно повторяя улыбку Алекса.

- Да? – отвечаю так же тихо. – А мне кажется, так тебе станет легче, правда?

- Инесса, я всегда желал тебе только добра, - твердо произносит в ответ отец. – И да, мне не нравился этот твой жених. Но мертвых хорошо либо никак, потому я предпочитаю молчать. Но мне больно смотреть, как ты страдаешь…

Я останавливаюсь напротив него и вновь улыбаюсь.

- Если ты думаешь, - кривлю губы, - что я поверю в то, что Алекс погиб только потому, что был рядом со мной, то я не позволю тебе поселить эту вину в мое сердце. Ты бы действовал иначе. Ты уничтожил его потому, что он знал больше, чем ты мог позволить. И потому, что он был единственным, кто мог тебя остановить. Не так ли?

- Я не понимаю, что за глупости ты говоришь, - отец кривится и шумно втягивает носом воздух. – Инесса…

Я могу назвать его убийцей. Могу выкрикнуть в лицо папеньке всю правду, всё, что про него думаю. В эту секунду мне абсолютно наплевать на то, что со мной будет дальше. Но мне кажется, что Алекс всё ещё стоит у меня за спиной, касается рукой моего плеча и уговаривает не делать глупостей. Кожа всё ещё горит от его поцелуев, от случайных прикосновений рук и губ. Он всё ещё рядом. И я даже не могу до конца поверить в его смерть и смириться с мыслью, что только что сказанное отцом – правда. Мне кажется, если Алекс действительно умрет, весь мир остановится.

А я всё ещё живая, всё ещё дышу. Значит, есть какой-то смысл двигаться дальше. И я уже вижу свой путь, хотя он, возможно, не такой, как мне бы хотелось.

- Не переживай, папочка, - говорю ласковым, его тоном. – Мы с тобой очень похожи. Я так просто не ломаюсь.

Отец вздрагивает, как будто мои слова его ударяют, бьют наотмашь. Мне очень хочется сделать ему ещё больнее, но вместо того, чтобы сказать что-то, я просто смотрю ему в глаза. Вспоминаю, что мы с отцом во многом похожи. А значит, он сейчас многое пугающее должен узнать во мне. Он ведь не глупый мужчина. Он всё прекрасно поймет.

И мне нравится вглядываться в его черты. Нравится отравлять одним своим взглядом. Удивительно, но я в самом деле чувствую удовольствие от того, что ему сейчас очень, очень больно.

Вместо того, чтобы горевать, я упиваюсь локальной местью.

- Сердце, - отец хватается за грудь и тяжело оседает на диван. – Ты меня напугала, Инесса, своей реакцией…

- Мы, Канины, - вздыхаю я, - умеем держать себя в руках. Просто меняем цели, когда понимаем, что предыдущие недостижимы. Помнишь, ты часто говорил эту фразу?

Я больше не упоминаю об Алексе. Вместо этого приношу тонометр, меряю отцу давление. Даю ему таблетки, воду, помогаю принять. Уговариваю сидеть на месте и не вставать, чтобы он успел успокоиться. Отец охает, твердит, что он так сильно переживает за меня, но мне кажется, что он впервые понимает, какое, возможно, взрастил своими руками чудовище.

Мне кажется, отец даже не совсем понимает, что происходит. Он только и может, что наблюдать за тем, как я медленно прохожу по квартире, выдергиваю вилки из розеток, отключаю электроприборы, закрываю окна. Закрываю тканью полотна, чтобы не выгорали и не портились от контакта с открытым воздухом. 

Я не плачу. Мне хочется. Хочется упасть на кровать и оплакивать Алекса и ту Инессу, которая погибла вместе с ним. Лучше бы мы влетели вместе в какое-то дерево в том ночном лесу, чтобы умереть, не успев осознать, что происходит. Но я осталась цела и невредима, а он – мертв. Я верю отцу. В таких вещах он не стал бы лгать, да и смысл? Он ждал, что получит лишенную счастья, выпитую до дна марионетку, а я всё ещё передвигаюсь, говорю.

- Что ты делаешь? – спрашивает он, когда я собираю все краски и вышвыриваю их в мусорное ведро. Следом отправляю кисти… Замираю возле картины, но всё же оставляю её, спрятанную под полотном. Потом беру в руки свои любимые книги, которые когда-то показывала Алексу.

Вот и первое отличие.

Там он выжил, а она ждала три года. Здесь ждать нечего.

Я поворачиваюсь к отцу. Герцог де Кан, отец главной героини, умер от сердечного приступа, когда узнал, что его враг занял его место. Я сейчас готова пожелать своему папе того же. Но только его враг погиб в автокатастрофе. Это гораздо надежнее тюрьмы, не так ли?

Закрываю на секунду глаза, а потом уверенно протягиваю руку.

- Папа, дай ключи. В таком состоянии тебе нельзя за руль.

- Я вызову водителя…

- Не стоит, - твердо произношу я. – Не надо, папа, - мне кажется, каждое слово буквально разрывает меня на мелкие части. – Я всё равно не могу больше быть здесь. Я хочу вернуться домой, если ты не против.

Папа улыбается.

- Конечно, - выдыхает он, - конечно, солнышко, если тебе будет так лучше.

- Всем так будет лучше, - твердо произношу я. – К тому же, ты не можешь положиться на Мирослава. Он слишком глуп и слишком молод. А у меня соответствующее образование. Не волнуйся, отец, - я склоняюсь к нему и хлопаю по плечу, заглядываю в лицо и вижу там плохо спрятанный ужас, стремительно вытесняющий остатки торжества за маской скорби. – Я готова быть самой надежной твоей опорой. Мы семья и мы должны держаться вместе.