Глава двадцать четвертая. Алекс

Все, что я помню – это обрывки последнего разговора и темноту. Оглушающую, ослепляющую темноту, которая вытесняет все, что существует в мире вокруг меня. А потом становится все равно, что происходит вокруг. Я все равно ничего не способен ничего чувствовать, даже боль, и та существует в какой-то параллельной вселенной. В том самом потрясающем мире, о котором рассказывала Инесса, где нас ждет хороший конец и смерть почти в сто лет.

В какую-то секунду мне кажется, что я открою глаза и проснусь в том самом раю или в аду. Но вместо этого я вижу только цветастые наркотические пятна и прихожу к сумасшедшей мысли, что нет никакого света в конце тоннеля, зато есть морфий, растекающийся по венам.

…Мой опыт приема наркотиков крайне ограничен. По сути, он и был всего однажды, когда я первый раз согласился на операцию. Отцовские методы воспитания плохо закончились для моего позвоночника, хирург не принимал возражений и велел ложиться под нож. Наверное, в тот момент и умер Шурик Волько, вечно сгорбленный, щурящийся, потому что у него проблемы со зрением. Я никому не рассказывал о том, что произошло тогда, но, расправив плечи, почувствовал себя способным на большее. Операция была с тяжелыми последствиями, я долго мучился от болей, пока проходил реабилитационный период, и врачи тогда даже кололи что-то из содержащих наркотические вещества обезболивающих. МихМих благодарно таскал деньги и нужные медикаменты, потому что надеялся, что молодой талантливый игрок ещё сможет принести ему в сто раз больше.

Так в итоге и вышло.

Но теперь я вижу те самые ужасные пятна и усмехаюсь – Алекс Вольский, созданный с нуля, выстроенный по кирпичику, тоже умирает? Медленно проваливается в пьяное, холодное безумие, когда бесчувственная смерть уже не страшит, но ещё не приносит облегчения? Мне кажется, я уже существую отдельно от своего тела? В голове складываются какие-то дурацкие числа, выстраиваются модели, в ушах звенит дурацкая мысль, что я знаю, что надо сделать, чтобы Орион-2 умер и похоронил за собой своего создателя, но не чувствую тела. У меня нет голоса, чтобы кому-то пересказать свой план, нет рук, с помощью которых можно перенести эти мысли на бумагу. Бестелесный человек – по сути, бесполезный человек, призрак…

А потом все эти числа затапливает жуткая боль. В моих жилах течет не кровь, а настоящая раскаленная лава, которая пытается прожечь мышцы, кожу и кости, лишь бы только вырваться наружу. Вместо воздуха я как будто кислоту вдыхаю, которая разрывает все на мелкие части. Но постепенно возвращаюсь в сознание и уже могу слышать громкий писк аппаратуры и тихий женский плач. Не Инесса. Эта мысль болезненно обжигает, напоминая о себе, и я вываливаюсь из своего беспамятства, лечу куда-то в пустоту, не до конца осознавая, что со мной происходит.

Распахиваю глаза и ошалело смотрю в пустоту. Постепенно начинаю различать цвета – голубой, белый, серый. Понимаю, что надо мной не небо и искореженный автомобиль – последнее, что я помню, - а обыкновенный потолок.

Что-то соленое капает на руку. Вздрогнул бы, но даже пошевельнуться не могу. Тело как будто не мое. Я вроде и чувствую его, но…

Аппаратура издает предсмертный писк, по телу будто проходит разряд тока. Это что? Пыточная? Но мы живем в двадцать первом веке. Сейчас такое не делают.

Теперь я ощущаю свое тело, точнее, то, что от него осталось. Чувствую жуткую боль. Переломанные кости. Тяжело поднимающуюся грудную клетку…

- Пришел в себя! – слышу чей-то оклик, понимаю, что с моего лица снимают что-то. Какие-то трубки…

Проваливаюсь в небытие, чтобы уже через несколько минут или, может, через несколько дней вновь дышать полной грудью. Боль такая же, она не утихает, но становится привычной. И я смотрю на мир, знакомый, привычный мир, но только не до конца понимаю, что происходит.

- Дышит сам, - кто-то незнакомый оглашает мне вердикт, - значит, будет жить. Но реабилитация будет сложной и дорогой, вы должны это понимать.

- Делайте всё, что необходимо, - чеканит сухой мужской голос, - Но верните его в нормальное состояние.

- Теоретически, тело должно функционировать, - медик? – Но вы должны понимать, что мозг – тонкая материя. У него было сильнейшее сотрясение. Кома. Мы не можем гарантировать полноценное возвращение всех функций. Люди даже после слабых сотрясений мозга сильно меняются. Полное восстановление будет хлопотной задачей. К тому же, не факт, что удастся полностью восстановить функционирование спинного мозга…

- Шансы есть?

- Пятьдесят на пятьдесят. Возможно, поправится и бегать будет. Возможно, останется навсегда прикованным к кровати. Пока ещё очень рано делать прогнозы.

- Рано? Уже несколько недель…

- Рано, - отрезает незнакомец, и я понимаю, что это все-таки врач, слишком знакомо в соответствующую модель ложатся числа. – Реабилитация может быть очень долгой. Я надеюсь, вы это осознаете, как и то, что врачи не всесильны. Но ваш сын молод, силен. У вас есть средства. Рассчитываем на положительный исход.

Я открываю глаза и вновь пытаюсь рассмотреть что-то большее, чем просто пятна вокруг. И с трудом выдавливаю из себя:

- Сын?

Мой отец – точнее, то подобие отца, кровь-мясо-алкоголь, - никаких средств не имеет. Все, на что он способен, это влачить свое жалкое существование и немного поплакать на моей могиле, чтобы люди пожалели и налили больше водки. Он точно не тот, кто пытался бы вытащить меня с того света.

Я пытаюсь вспомнить, как тут оказался. Помню, кто я, но смутно. Помню Инессу, но даже не вижу, а скорее чувствую, что её тут нет. Только не понимаю пока, почему.

- Я рад, что ты пришел в себя.

Я вижу Ворона. Он сидит на стуле возле больничной койки. В палате больше никого нет, она одноместная, и я опутан-скован бесконечными трубками. Капельницы, какая-то дорогостоящая аппаратура, которая отсчитывает секунды моей жизни. Пошевелиться не могу, на это элементарно нет сил.

Воспоминания накатывают одним махом. Вспоминаю тот ерундовый – так я сказал Инессе, - расчет, который составлял как плату за нашу с ней свободу. Задача действительно проще некуда, если знать, что делать. Я и сейчас могу перечислить все то, что тогда рассказывал Ворону.

Надо было всего лишь доехать до Инессы. Забрать её и увезти прочь, подальше от её сумасшедшего отца, способного пожертвовать всем на свете ради своей единственной на свете ценности – денег. Но я не успел. Помню визг шин, грузовик, непонятно откуда появляющийся на дороге, машину, которую куда-то несет… Сухой треск и тормоза, которые отказываются функционировать так, как должны. И в последнее мгновение, прежде чем столкновение все-таки происходит, я даже успеваю просчитать, что именно надо было сделать, чтобы это произошло. А потом становится уже поздно. Мир вокруг гаснет, все трещит и разрывается на мелкие кусочки, наступает боль – жуткая, разрывающая на мелкие кусочки боль, против которой я совершенно бессилен.

И небо над головой. Синее небо, которое я не должен видеть. Всюду кровь и оно, синее-синее, напоминающее о чем-то, о чем я сейчас вообще не должен думать. Пугающее небо.

Последнее, возможно, в моей жизни.

Темнота.

- Почему сын? – хриплю я.

- Когда тебя сюда привезли, нужна была кровь, - поясняет Ворон. – А моя подошла. Врач посчитал нас родственниками. Мне так было проще. К тому же, - он вздыхает. – Александр Вольский погиб.

- Что?

- Считается, что авария закончилась со смертельным исходом, - голос Ворона звенит от гнева. – Канин постарался обставить всё как надо. Машина рванула, вытаскивать оттуда уже было нечего. Волько подписал нужные бумаги, не задавая лишних вопросов.

Просто за бутылку водки. Я даже не удивлен.

- Изготовить документы на своего внезапно обнаруженного сына мне было проще, - сообщает Ворон. – Так что здесь ты лежишь под именем Александра Романовича Воронова. Вон там, - он кивает на тумбочку, к которой я даже голову повернуть не могу, - документы на твое новое имя. Все сделано настолько законно, насколько это вообще было возможно.

Мне хочется поднять руку и дотянуться до своего лица. Убедиться, что на него не нашили какую-нибудь маску, чтобы я лучше соответствовал своему новому статусу.

- Не беспокойся, - качает головой Воронов. – Мы с тобой достаточно сильно похожи, чтобы ничего не пришлось менять. Тебе просто подлатали все, что могли. Хотя, соглашусь, это было сложно. Канин сделал все, чтобы эта смерть была настоящей.

Закрываю глаза.

- Инесса? – только и хватает сил выдохнуть.

- Она мало чем отличается от своего отца, - усмехается Ворон. – Долго не плакала, можешь не сомневаться.

Вздрогнул бы – но только сомневаюсь, что я достаточно могу руководить своим телом. Оно меня не слушается, просто занимает место на больничной койке. Вспоминаю тонкие черты её лица, вспоминаю тихое «люблю» и тону в этом безграничном океане памяти, где захлебнуться гораздо проще, чем в обыкновенном, в воде.

Ворон сжимает мое запястье – чувствую сквозь боль прикосновение его ледяных пальцев, а кости как будто ещё сильнее трещат и разлетаются на кусочки. Он подается вперед, я чувствую это, и холодно, внятно произносит:

- У тебя есть два пути, Алекс. Ты можешь остаться тем жалким Сашей Волько, которого похоронили недавно на кладбище. Можешь убиваться по своей Инессе и дальше, рыдать по ней, если сумеешь. Тогда я палец о палец не ударю, чтобы чем-то тебе помочь, и ты сдохнешь на этой больничной койке раньше, чем местные гении медицины успеют предъявить тебе огромный прайс за свои услуги.

Молчу. Смотрю в потолок. Знаю, что второй вариант будет далеко не приятным.

- А можешь стать Александром Вороновым по кличке Вольный, - продолжает Ворон. – Моим сыном. И я вытащу тебя из всего этого. Я поставлю тебя на ноги, дам тебе настоящее дело. И тогда, когда пожелаешь, ты сможешь сам сдавить горло Канину и вытрусить из него остатки жизни. Карина вряд ли способна управлять тем, что я создал, у неё нет достаточной хватки. А я не вечер. Мне нужен приемник. Настоящий, а не такой, как Славик Канин, который только и может, что дергаться, реагируя на команды собственного отца.

Пытаюсь сконцентрировать на Воронове взгляд. Перед глазами все плывет, и я действительно с трудом собираюсь в кучу. Хочу спросить «зачем», но понимаю, что с точки зрения чисел мне и так все обосновали. Сделали так, чтобы слова Воронова звучали логично. А что на самом деле таится за этими его условиями, я не узнаю никогда. Он просто не скажет мне о своих истинных мотивах, не решится.

Потому я ориентируюсь только на то, что знаю. С трудом приподнимаю голову, смотрю на Ворона, пытаясь по изменению в его внешнем виде хотя бы определить, сколько прошло времени, а потом выдыхаю:

- Второе.

Воронов молчит несколько секунд. Смотрит на меня, кажется, не пытаясь скрыть собственное удивление, а потом растягивает губы в довольной улыбке. Его порадовал мой ответ, я вижу, но в тот же момент загнал в тупик.

- Так быстро? – спрашивает он. – Я ожидал более яростного сопротивления.

- Зачем? – мне все ещё трудно говорить. – У меня нет выбора.

- У тебя он есть.

- Вольные, - выплевываю цитату из книжки, которую не читал даже, - не сдаются.

- Вот и правильно, - Ворон улыбается уже мягче. – Вот и правильно… Зачем создавать лишние проблемы, если можно решить все красиво?

Ничего не отвечаю. Красиво у каждого свое, но Ворон никогда не пытался меня убить. В отличие от Канина. Нынешняя угроза – это всего лишь констатация факта. Зачем ему вытаскивать с того света человека, который даже не сможет ему пригодиться?

- Канин хочет протолкнуть на рынок свой новый проект. Подготовка идет полным ходом, - говорит Ворон. – И она полностью совпадает с тем, что ты мне описывал. А значит, мы воспользуемся изначальным планом. Ты лично займешься делом Каниных.

Молчу. Во-первых, потому, что мне нечего сказать, а во-вторых, я вряд ли сейчас способен отвечать адекватно. В горле пересохло, сил ни на что не хватает, и я не чувствую в себе достаточно энергии, чтобы выдохнуть ещё хотя бы два лишних слова.

- Разумеется, после того, как поправишься, - кивает Воронов. – Я понимаю, что ты сейчас не в том состоянии, чтобы заниматься делами. Врач боится, что ты не сможешь ходить, но ты молодой здоровый парень. Справишься. Встанешь. Рано превращаться в инвалида, когда на самом деле способен на большее, правда, Алекс?

С трудом киваю.

- Молодец, - вздыхает Ворон. – Пока поправляйся, о делах будем говорить позже. Не думаю, что тебе будет очень сложно войти в мой бизнес. К счастью, ты достаточно умен, чтобы за несколько недель справиться с этой задачей. Никакого криминала, - он усмехается, - ничего, что тянулось за твоей прошлой фамилией. К тому же, гарантирую, Алекс, мало кто рискнет подойти к сыну самого Ворона. А все вокруг – все без исключения, - должны считать, что ты мой ребенок, который вернулся после долгой реабилитации из-за границы. Ты понял?

- Молчание, - хриплю, - знак согласия.

- Больно говорить? – уточняет Ворон.

Молчу.

- Понял, - кивает он. – Но запомни. Для врачей, для кого угодно, кто сюда придет, ты – мой сын. Мой кровный сын. Это не так уж и проблематично устроить, учитывая, что… - он умолкает. – Ты знаешь? Карина говорила, что рассказывала тебе.

Молчу снова. Кажется, Воронова это вполне устраивает.

- Вот и отлично, - вздыхает он. – Разумеется, Карина знает, кто ты на самом деле. Я не могу обманывать в этом плане свою дочь. А других близких родственников у меня нет.

Я удивленно изгибаю брови.

Или думаю, что изгибаю. Я не вижу свое лицо и не в курсе, остались ли там вообще брови. Глаза-то на месте, я отчетливо вижу, и уже это радует.

- Да… - Ворона как будто швыряет обратно на стул, он обмякает и тяжело вздыхает, словно не может сразу решиться рассказать мне об этом. – Понимаю, о чем ты сейчас спросишь. Лиза.

При упоминании о жене голос Воронова наполняется болью. Я вижу, как ему сложно даже думать об этом, и понимаю, что этот мужчина с огромным трудом переживает то, что произошло столько лет назад в его семье.

- Ей сложно, - вся уверенность Ворона куда-то исчезает. – Но она с самой первой встречи убеждала меня в том, что ты – наш сын. Почему бы просто не подыграть? Лизе так будет гораздо проще. Она даже успокоилась на одну ночь, пока не случилась та авария. И просидела у твоей кровати всё это время. Я стараюсь не подпускать врачей к ней, чтобы они не добивали её твоими диагнозами. Она очень нестабильна. Ты понимаешь это?

Мне остается только согласно моргнуть, на большее я сейчас не способен. Но ворон даже такой простой жест способен истолковать верно. Он тяжело вздыхает и шепчет:

- Спасибо. Я знал, что ты умный парень, Александр. И что ты все поймешь. Надеюсь, ты выкарабкаешься быстро…

Он поднимается на ноги, доходит до двери и, обернувшись, тихо просит:

- Не расстраивай маму.

Я вздрагиваю. Наверное, относись я к своей семье хоть с малой толикой уважения, не говоря уже о любви, предложение Ворона казалось бы мне отвратительным. Самым жутким на свете. Но я знаю, что там меня никто не ждет. Кроме Инессы, если…

Если я в самом деле когда-то был ей нужен.

Но не таким. Не прикованным к постели, когда я даже не смогу с нею связаться и нормально поговорить. Объяснить все. Она же ждала меня, наверное, а я её подвел. Не доехал. Мне оставалось то всего ничего…

Дверь вновь скрипит. Я нехотя открываю глаза, рассчитывая вновь увидеть Ворона или отца, но вместо этого вижу бледную, как смерть, Елизавету. Она тихо обходит мою кровать, опускается на стул, на котором до этого сидел её муж, протягивает руку и нежно сжимает мою ладонь, не так, как Ворон, не пытаясь убедить в чем-то, а просто искренне делясь собственной силой. Эта женщина, потрясающе хрупкая, кажется, способная сломаться от одного случайного прикосновения, искренне верит в то, что может поделиться частичкой себя и таким образом действительно помочь.

- Сашенька, - шепчет она, - я так переволновалась. Но здесь очень хорошие врачи. Они обязательно поставят тебя на ноги. Мы сделаем все возможное.

Моргаю, отгоняя слезы. Я не плакал, наверное, с самого детства и никогда не считал себя сентиментальным, но сейчас одного взгляда, брошенного на эту женщину, оказывается достаточно, чтобы понимать, почему её муж так поступает.

Наверное, ради Инессы я поступил бы так же. Если б знал, что иначе всё равно не смогу помочь. Ворон ведом не просто холодным расчетом, нет. Им руководит любовь к собственной жене, хотя он, разумеется, никому не скажет, что именно в этом дело.

Он не позволит никому так просто прощупать свое слабое место. Но я понимаю, что другого выхода у Ворона просто нет. Он действует так, чтобы защитить собственную семью, чтобы получить хоть какую-то выгоду…

И чтобы не признать, что, возможно, все это было только ради того, чтобы его жена не потеряла выдуманного ею же сына.

- Ты можешь говорить? – шепчет Елизавета, придвигаясь чуть ближе. Её холодные пальцы скользят по моей руке и в какую-то секунду даже немного утоляют боль легкими касаниями.

- С трудом, - признаюсь и, не удержавшись, кривлюсь от внезапной боли.

- Тогда помолчи, - просит она. – Я просто посижу здесь. Когда Роман сказал мне, что он нашел тебя, я была уверена, что он просто шутит. Что… Сашенька, - она гладит меня по руке. – Я, знаешь, так и хотела тебя назвать. Александр. Какое красивое имя. Тебе очень подходит… Ты вырос таким красивым мужчиной…

Мне хочется заткнуть чем-то уши, только бы не слышать этого. Не обманывать хрупкую, почти прозрачную женщину, которая сейчас отдает свою любовь человеку, к которому фактически никакого отношения не имеет. Но у меня нет выбора. Собственно, я не могу даже рукой повести. Мне не хватит сил велеть ей выйти или хотя бы позвать врача.

Все, что я могу – просто молча слушать и надеяться на то, что хотя бы кому-то в эту секунду не настолько больно. Что она испытывает что-то вроде облегчения, касаясь сейчас моей руки и пытаясь увидеть во мне своего сына.

- Я говорила с врачами, - меняет тему она, кажется, в попытке меня успокоить, и сверяется с аппаратурой, показывающей, что мое сердце бьется быстрее, чем ему положено бы сейчас. – Шанс, что ты полностью восстановишься, очень высок.

Если верить Ворону, все не совсем так, но я позволяю себе просто слушать мягкий голос этой практически незнакомой мне женщины и растворяться в её утешительных словах.

- Ты уже нормально дышишь. Ребра скоро заживут, да и врач говорит, что ты быстро идешь на поправку. И, - она хватает ртом воздух, как будто пытаясь набраться сил, чтобы заговорить и о другом. – Врач говорит, что если проблемы и возникнут, то только на уровне сознания. Психосоматика. Но я уже говорила ему, это все ерунда. Мой мальчик – сильный, молодой, здоровый мужчина. Разумеется, он будет ходить. Слышишь, Саша? Ты будешь ходить, - она придвигается чуть ближе.

Я не вижу, но чувствую, как на мою кожу падают её слезы.

- Я не позволю никому остановить моего сына на полпути к выздоровлению, - шепчет она совсем тихо. – Никому не позволю. Слышишь?

- Слышу, - мне всё ещё трудно говорить, но я пересиливаю себя. – Воды… можно?

Эта простая просьба, кажется, переворачивает весь мир Елизаветы. Она вскакивает, вылетает куда-то за дверь, утверждая, что сейчас вернется. Может быть, советуется с врачами. Возвращается всего через несколько минут, уже с водой, осторожно, по ложке, подносит к моим губам, позволяя сделать пару глотков.

Я чувствую, как саднит горло. Знаю, что будет больно, что реабилитация – отнюдь не такое простое мероприятие, как может показаться кому-то, кто просто читает о медицинских показателях в книгах и пытается перенести это на реальную жизнь. Но я смотрю на Елизавету и каждый раз вспоминаю мою Инессу, ту, что, по словам Ворона, долго не печалилась.

Или ей не дали.

Я вижу, как рассыпаются по плечам светлые волосы, как Елизавета украдкой смахивает слезы, и убеждаю себя: мне есть ради кого сыграть в эту игру. Есть ради кого притвориться Александром Вороновым. Ради кого подняться на ноги. И ради кого вернуться в эту жизнь, возможно, куда более опасным противником, чем я был до этого.