Глава первая. Инесса

Четыре месяца спустя

В кабинете, как всегда, душно. Я подхожу к окну, открываю его и смотрю вниз, задаваясь вопросом, зачем отцу однажды понадобилось забираться аж на двадцать пятый этаж. Должно быть, он хотел чувствовать себя выше всех остальных, был уверен в том, что здесь, на вершине мира, он получит чуть больше власти, чем обычные бизнесмены. Это, конечно, до сих пор звучит и выглядит несколько комично. Я нисколечко не сомневаюсь в том, что желания моего отца очень слабо коррелируют с реальностью. Но с возрастом ему действительно сложно отличить желаемое от достигаемого, и он все чаще перекладывает эту ношу на плечи других.

Простирающаяся внизу столица кажется сейчас непривычно крохотной. Я всматриваюсь в силуэты прячущихся в утреннем тумане домов и стараюсь не думать о том, что сейчас вновь придется возвращаться в бесконечный поток чисел, к которым, должно быть, не привыкнуть ни одному человеку, если он, конечно, не сумасшедший математик, способный за считанные минуты делать то, что у других занимает года.

Встряхиваю головой.

Не о том мне надо сейчас думать.

Не о человеке, из-за которого у меня в груди зияет огромная черная дыра, засасывающая в себя все эмоции и чувства.

Как можно любить после того, как в тебе ничего не осталось? Ничего человечного? Но это было мое решение, мое желание выжечь все остатки прошлого и идти вперед, ориентируясь на совершенно другие идеалы.

Я вздрагиваю, реагируя на громкий стук в дверь, и слышу громкий, визгливый голос любимой папенькиной секретарши, которую давно пора выпереть с работы, чтобы и духу её здесь не было.

- Инесса Игоревна, вы велели напомнить о встрече. Через пятнадцать минут в конференц-зале.

- Иду, - сухо бросаю я, отступая от окна. – Подготовь все.

- Будет сделано, Инесса Игоревна.

Секретарша боится меня до дрожи. В тот день, когда я заняла это место, она, кажется, осознала: прежней счастливой жизни не будет. Судя по обиженному взгляду матери, брошенному на неё, эта девица таки согревала постель моего отца, а теперь с удовольствием бы скрылась, сбежала подальше, да только кто ж её отпустит? И денег папенька своим временным любовницам никогда не оставлял. Они для него были не более чем развлечением, удовлетворением своих физических потребностей. О том, чтобы уйти из семьи, и речи не могло быть.

Где же ещё найти такую же удобную женщину, как мама? Способную кивать на любой приказ. И способную закрыть глаза на убийство, обозванное несчастным случаем.

Папе не повезло. Я не такая.

Открываю записную книжку и скольжу взглядом по своему расписанию. Александр Романович Воронов – мужчина, с которым мне предстоит вести переговоры. Сын Ворона, кто он? Боюсь даже представить. Человек, о существовании которого, кажется, не догадывались даже приближенные к Ворону, не говоря уже о тех, кто с самим-то Вороновым был знаком только шапочно.

Имя, увидев которое, мой отец заработал себе инфаркт. Что ж, уже за то, что папа не пытается удержать ниточки в своих руках, а лежит в больнице, опутанный проводами, я готова сказать Воронову-младшему спасибо.

Но встреча с ним меня пугает. Его описывают как молодую копию Ворона, а я, когда закрываю глаза, все ещё вижу перед собой Алекса и вспоминаю, что Ворон был последним, с кем он контактировал. Что-то для него делал. Может быть, помогал найти сына?

Помог. А теперь сам погиб.

Я даже на кладбище не смогла прийти. Отец говорил, что оно семейство Волько выбрало как место для похорон свою родную деревню, чтобы сын почивал на родной земле, и мне страшно от одной мысли, что Алекс, мой Алекс, такой молодой, такой красивый, такой умный, сильный, способный перевернуть весь мир своими открытиями, теперь лежит там, в земле.

Жмурюсь, не позволяя себе заплакать. За четыре месяца я не позволила себе проронить ни слезы. Сначала молча принимала все те соболезнования, которые исторгало из себя мое семейство, потом отмахивалась от сочувствия подружек и друзей.

От лживых по сути своей тварей, что только и хотят, что подобраться поближе к деньгам моего папеньки.

Мне кажется, он один в самом деле понимал, что со мной происходит. Потому и смотрел со странной опаской, косился, как на прокаженную, с плохо скрываемым ужасом, который изредка сменялся гордостью за то, что его дочь настолько сильно на него самого похожа.

Похожа, да. До такой степени, что он сам предпочел бы об этом не знать даже.

Выдыхаю. Больно, конечно, но я не должна об этом думать. На носу сделка, и если я хочу, чтобы империя Каниных – моя империя, - устояла, я обязана оставаться спокойной. Вести переговоры так, как это в самом деле делается. Не выпустить на свободу слабую хрупкую девочку, которая только и может, что оплакивать мужчину, которого она любила.

- Инесса Игоревна, - слышу я раздражающий тихий писк секретарши. – Господин Воронов ожидает вас в конференц-зале. Сказать ему, что вы задерживаетесь?

- Не нужно, - отвечаю я своим привычным ледяным тоном. – Я уже иду. Ты пока что можешь быть свободна, Марина.

Прохожу мимо неё, как снежная королева, у которой в груди осколки сердца, из которых почти невозможно собрать слово «любовь», зато отлично складывается «вечность». Уверенно шагаю к конференц-залу, позволяя на лице проявиться той самой холодной улыбке, что так легко обманывает большинство мужчин. Толкаю дверь, позволяя себе быть чуточку соблазнительнее. Он ведь молод, этот мужчина, да? Наверное, и хорош собой, как отец.

Можно подумать, меня это волнует.

Он стоит ко мне спиной, крутит в руках бокал с вином. Темноволосый, высокий, одетый в черные брюки и простую светлую рубашку, подчеркивающую идеальное телосложение. Плечи держит ровно. Наверное, и вправду привлекательный мужчина, не зря Марина так облизывалась.

- Здравствуйте, Александр Романович, - произношу я, не в силах растопить остатки льда в своем голосе. – Простите, что заставила вас ждать, я…

Рассказать ему, что же меня удержало, не успеваю. Воронов-младший оборачивается, и мое сердце внезапно замирает.

- Здравствуйте, Инесса Игоревна.

У него голос – такой же мягкий бархат, как и у моего полубога. Он улыбается, как Алекс. Глаза у него такие же синие. Черты лица такие же острые, как у Вольного, уколоться можно. И да, действительно, он потрясающе, безумно красив.

И похож на мужчину, которого сейчас называет своим отцом, как две капли воды.

Самый желанный жених в нашем прекрасном лживом обществе.

Мой жених.

- Алекс, - только и выдыхаю я, глядя на него.

Пошатываюсь, не в силах устоять на ногах. Мне хочется броситься к нему на шею, впиться поцелуем в такие знакомые губы. Прижаться к нему всем телом и никогда больше не отпускать. И чтобы он тоже не выпускал меня из кольца своих рук, только привлек к своей груди и сжимал крепко-крепко, так, чтобы даже ребра крошились.

А я стою на месте, не в силах сдвинуться с места.

Он был жив.

Но даже не давал о себе знать.

Даже не попытался.

- Рада, - шепчу, - видеть тебя в добром здравии. Я была уверена, что ты погиб.

- Шурик Волько надежно закопан в землю, - отвечает Алекс. – И его убитые горем родители были на той могиле целых два раза. Но памятника там не будет, у них не хватит денег, да и, я думаю, скоро все зарастет сорняками. Уже трава по колено. Надеюсь, автомобильному сидению, пепел от которого там похоронили, спится спокойно.

Я дергаюсь.

- Ты был там?

- Да, - спокойно отвечает Алекс. – Мне же надо было посмотреть, как чтут мою память. А ты почему не наведывалась? Невеста же.

- Не смогла.

О причинах он не спрашивает. Очевидно, понимает, что все равно не услышит чистую правду, а все эти полумеры, полуложь его не интересуют.

В какую-то секунду мне кажется, что это просто шутка. Кто-то, кто очень сильно похож на Алекса. Но чем больше я всматриваюсь в его лицо, тем больше понимаю, что разыграть это практически невозможно. Он слишком настоящий, чтобы быть галлюцинацией, и слишком мой Алекс Вольный, чтобы быть всего лишь вернувшимся откуда-то из-за границы сыном Романа Воронова. Таких совпадений не бывает.

- Я все же рассчитывал, что переговоры буду вести с Игорем Петровичем, - спокойно произносит Алекс. – Мы предлагаем слишком многое, чтобы игнорировать нас, - я понимаю, что речь идет о корпорации Вороновых. – Хотя, несомненно, я рад, что не общаюсь сейчас с Мирославом.

- Мой отец не может вести переговоры.

- Его нет в стране?

- Почему же, - возражаю, - есть. Но он сейчас в больнице с инфарктом, в очень тяжелом состоянии. Врачи запретили ему любые переживания, а откладывать переговоры на несколько месяцев, а то и больше, слишком большая роскошь. Потому дела отца переняла я.

Я не рассказываю о том, как папенька дошел до того инфаркта. Как каждый день все больше и больше угасал, наблюдая за тем, как я уверенно, не щадя его хрупкое сердце, надевала на себя его маску. Забыла о том, что мечтала когда-то рисовать, что хотела покинуть страну и больше никогда не видеться со своим драгоценным папочкой. И каждый раз, когда я узнавала что-то новое о его делах, отбирая место законного наследника у бестолкового и даже не сопротивляющегося Славика, кажется, мой отец всё больше приходил к мысли, что этим убийством – убийством, которого не было, - он сотворил настоящее чудовище из своей, в целом, прежде довольно ведомой дочери.

Сейчас я даже не испытываю ненависти. Принятие, отвращение и жалость – вот три чувства, весь спектр моего отношения к отцу. И я пугаюсь, что, возможно, зря превращала себя в чудовище. И зря уверенно, глоток за глотком, выпивала отцовскую уверенность в его непобедимости и независимости.

- С инфарктом? Что ж, я предупреждал его о том, что у него могут быть проблемы с сердцем. Игорь Петрович зря не отреагировал на мои слова.

Я закусываю губу, позволяя паузе немного затянуться, а потом, рискнув, произношу:

- Ты очень хорошо выглядишь, как для мертвеца.

 Была ли авария? Или пострадал кто-то другой?

- У меня был хороший врач, который отлично собирает трупы по кусочкам и вдыхает в них жизнь, - отвечает Вольный. – К тому же, мама Лиза сделала все возможное.

- Мама Лиза?..

- Жена Ворона, - поясняет Вольный. – А ты все так же красива, Инесса.

Я даже не воспринимаю это как комплимент, потому что до сих пор не могу прийти в себя. И вздрагиваю, когда он берет меня за руку, скользит кончиками пальцев по тыльной стороне моей ладони… И замирает, когда чувствует ободок кольца.

- Ты вышла замуж?

Алекс смотрит на тонкое золотое колечко, постоянно соскальзывающее с моего пальца, потому что я сильно похудела, а покупать новое мы не стали. Достаточно сильнее встряхнуть рукой, и оно покатится по земле, залезет в какую-то щель, и все…

- Нет, - отвечаю я. – Это с помолвки. Я должна была как-то поддержать отца, когда он попал в больницу. Теперь он, по крайней мере, уверен, что ему будет на кого положиться.

Я не могу доверять Алексу. Что-то во мне противится этому, не дает выдохнуть прямо в лицо всю правду. Не дает сказать, что именно связывает меня с чертовым Кразиным, который несколько недель назад надел на мой палец это дурацкое помолвочное кольцо, которое мне хочется снять и вышвырнуть куда-нибудь в окно.

Насколько мне было бы проще, если б я сейчас просто бросилась Алексу на шею, разрыдалась и рассказала обо всем, что происходило в моей жизни. Но я слишком долго замораживала и выжигала все свои чувства, чтобы решиться на это. Привыкла к тому, что за все отвечаю сама. Это моя война, моя и ничья больше, и мне страшно даже думать о том, что случится, если я вдруг её проиграю.

- Вот как, - мрачнеет Алекс. – Что ж… могу позволить тебя и… Артема Кразина, я правильно понимаю?

- Да.

- Что ж, искать ещё третьего жениха в самом деле было бы проблематично, не так ли, Инесса?

- Ты совершенно прав.

Мы обмениваемся словами, как уколами шпаги.

Я понимаю, что должна предложить Алексу присесть. А ещё нам пора бы открыть договор и обратить внимание на то, что там указано. Это только первая итерация, первая попытка договориться, и любому, даже такому, как Вольный, есть что там изучить.

Но я молчу. А Алекс, не позволяя эмоциям проявиться на его излишне идеальном лице, способно открывает папку, валяющуюся на столе, листает её и скользит взглядом по бизнес-плану, на создание которого понадобился не один год, по словам отца. Я могу гордо заявить, что понимаю, о чем там речь, но все же не настолько, чтобы в одиночестве управлять такой махиной.

Но…

Да, я справлюсь. Прошло всего несколько недель, как отец наконец-то предоставил мне практически полный доступ к своим делам. Да, я не всюду смогла заглянуть, не все попыталась изучить, но многое. Несколько месяцев, год – и я смогу полноценно заменить его.

Отец это уже понимает. Он никогда не пошел бы на это, но теперь, когда сам едва не умер, понимает, что сделал слишком высокую ставку на глуповатого, руководимого Славика. А сам он не вечен. Удивительно, что эта священная мысль пришла в голову моего отца так поздно.

- Любопытно, - тянет Алекс.

Мне кажется, он даже не всматривается в числа, так, просто пролистывает бизнес-план. Я вижу, как лениво скользит по буквам и цифрам внимательный взгляд его синих глаз, и с ужасом вспоминаю, как когда-то он с любовью смотрел на меня.

Это было по-настоящему, да.

Но сейчас-то что изменилось? Алекс едва не умер. А я – настоящая я, - похоронена так далеко в льдах собственного сознания, что тоже уже почти погибла.

- Я была уверена, что ты умер, - произношу наконец-то я, не в силах говорить о деле. – Отец сказал, что осталось сплошное пепелище.

- Ему лучше знать, - достаточно равнодушно отвечает Алекс. – Это же, в конце концов, он все это подстроил, а не я.

Молчу.

- Скажешь, - вскидывается вдруг Алекс, отбрасывая в сторону документы, - он ни при чем? Невиновен? Не имеет никакого отношения к тому, что я едва не отправился на тот свет?

- Не скажу.

- Почему? Ты ведь должна защищать своего отца.

Звучит, как удар хлыста.

- Я никому. Ничего. Не должна, - чеканю я. – Он мой отец. Это мое наследство. И я не позволю всему рухнуть. Но он убийца, - кусаю губы, - даже если ты выжил. Был не только ты. И я знаю, что он сделал это не потому, что хотел уберечь меня от чего-то. Все это сентиментальный бред.

- А зачем же?

- Зачем? Он не хотел, чтобы какие-то его секреты всплыли наружу. То, что мог разгадать только ты. Но ведь ты не скажешь мне, о чем речь, не так ли? Тогда почему говорить должна я?

Алекс смотрит на меня с интересом, как будто впервые увидел по-настоящему. Отступает к двери, и я думаю, что он просто решил уйти, оставить меня здесь…

А он просто берет со стола ключ, который по дурости своей бросила здесь Марина, вставляет его в замочную скважину, поворачивает, перекрывая путь к отступлению. Потом поворачивается ко мне, смотрит несколько секунд, будто пытается увидеть что-то, обычно скрываемое от человеческого взгляда…

В два шага преодолевает разделяющее нас расстояние, сгребает меня в охапку и жадно целует в губы.

Упираюсь ладонями в его плечи, сначала пытаясь оттолкнуть, а потом прижимаюсь к нему всем телом. Чувствую, как сильно скучала по этим рукам, по этим прикосновениям, и буквально тону в этом мужчине, захлебываюсь в эмоциях, которые, как думала, давно уже не способна ощущать.

Он толкает меня на стол, скользит ладонями по бедрам, задирая узкое деловое платье, нависает надо мной, тяжело дыша.

- Ты с этим…

Отрицательно мотаю головой.

Можно подумать, я смогла бы.

- Ведьма, - рычит мне в губы Алекс, прежде чем вновь поцеловать. Я путаюсь в пуговицах его рубашки, расстегивая их, прижимаюсь к нему всем телом, наплевав на то, что нас могут услышать, а там, снаружи, наверняка топчется Марина.

Плевать.

Может доложить обо всем Кразину, если хочет. Тогда я вышвырну его прочь из своей жизни и найду другое подставное лицо. Дурачка, которому хватит мозгов кивать тогда, когда я ему об этом скажу, а не когда ему самому вздумается это делать.

Мы утопаем друг в друге, не задумываясь ни о защите, ни о том, чтобы об этом никто не узнал. Я чувствую себя путником, который долго брел по пустыне и наконец-то наткнулся на оазис, а теперь жадно пьет воду.

Я оставляю царапины на его плечах, цепляюсь за Алекса, как будто он мираж и может вот-вот раствориться. Галлюцинация. Стону ему в губы, почти не пытаясь себя сдерживать, наслаждаюсь жаром его тела, тем, что он настолько близко ко мне – так близко, что ближе уже некуда. Таю в его руках, позволяю сминать себя, как тряпичную куклу, и даже забываю о том, что я – разумная, взрослая женщина, снежная королева, у которой вместо сердца ледяные осколки.

Рядом с Алексом я больше напоминаю раскаленную лаву. В моей голове ни одной здравой мысли, я даже о приличиях задуматься-то не могу, только мечтаю раствориться в нем. Чувствую под ладонями ещё свежие достаточно шрамы, но не нахожу старых…

Мы оба сходим с ума сейчас, наслаждаясь друг другом. И оба одновременно приходим в себя, когда всё наконец-то заканчивается, а желание тел отступает на задний план, оставляя только холодный расчет и те мысли, с которыми каждый входил в этот конференц-зал.

Я поправляю платье, поворачиваюсь к Алексу спиной, позволяя ему застегнуть замок, потому что самой мне трудно дотянуться. Он не позволяет себе ни единого лишнего поцелуя или прикосновения, просто помогает с одеждой и отворачивается от меня, пока я поправляю растрепавшуюся прическу и стираю с его шеи остатки собственной помады.

Не удержавшись, провожу пальцами по плечу, там, где раньше были следы от воспитательских методов его отца.

- Шрамов нет, - шепчу, констатируя факт.

- Врач убрал вместе с остальными после аварии. Я узнал об этом постфактум, но не скажу, что сильно расстроился, - мрачно произносит Алекс.

Он медленно надевает рубашку, застегивает пуговицы, и я только сейчас замечаю некую скованность в его движениях.

- Ты ещё не полностью восстановился? – спрашиваю, хотя звучит это смешно и дико.

- Да, - подтверждает он коротким кивком. – Последствия аварии пришлось разгребать достаточно долго. Со мной и так совершили чудо, но у всяких чудес есть свои границы. Несколько месяцев, максимум полгода, и все придет в норму.

Я замечаю, что Алекс выглядит болезненно. Какие-то следы от пережитого все ещё остаются у него на теле, хотя ни он, ни я сначала этого не заметили. Он худее, чем был тогда, хотя его тело все ещё сильное и подтянутое. Возможно, периодами Алексу приходится глотать обезболивающие, и чувствует он себя отнюдь не так, как хотелось бы. Я вижу, как он кривится в какую-то секунду, забыв, что не один, но быстро возвращает равнодушное выражение лица.

- Рад, - произносит он, - что ты в порядке.

- Я тоже рада, - мой голос даже не дрожит, хотя должен был бы, - что ты выжил и смог восстановиться, Алекс.

- Спасибо, - сухо отрезает он. – Мы с отцом, - я понимаю, что он говорит о Воронове, - все обсудим, и я свяжусь с тобой по поводу дальнейшего сотрудничества.

- Конечно, - отвечаю я. – Буду ждать звонка.

Но с того света я уже его не дождалась.

- Хорошего дня, - произносит Алекс, открывая конференц-зал, и бросает мне ключ.

- Хорошего, - отзываюсь эхом и не предпринимаю никаких попыток поймать.

Ключ падает на землю с тихим звоном. Алекс смотрит на него, вздрагивает, как будто случайно ошибся в своих расчетах, и уходит, хлопнув дверью. А я остаюсь.

И впервые за последние четыре месяца не могу сдержать слезы.