Глава четвертая. Алекс

После разговора с Кариной становится как-то легче. Не то чтобы я до конца понимаю, что буду делать, но хотя бы более-менее ясно осознаю: чтобы принимать какое-то решение, мне надо больше информации. Желательно достоверной, а не такой, что её может подделать в любую секунду любой идиот. Подобраться к Каниным ближе, сунуть нос в каждую бумажку…

Пойти к Инессе?

Я не знаю.

Если она ни в чем не виновата, то да, никаких проблем. А если в самом деле заодно со своим отцом? Если он все-таки сумел её переубедить? Или она изначально…

Нет.

Конечно, моя богиня непредсказуема донельзя, но предательница? Это не про неё. Она, скорее, отчаялась, а потом нашла такой, единственный разумный путь. Попыталась выжить в этом жестоком мире, который выстроил её отец.

К тому же, Канин, она сказала, в больнице.

А в каком состоянии?

Кто бы знал.

Из комнаты я выхожу уже более-менее в адекватном состоянии. Карина выскальзывает следом за мной, закрывает помещение на ключ и вручает его подвернувшемуся под руку администратору. Тот, окинув Воронову голодным взглядом, смотрит на меня и отворачивается.

Когда Карина с отцом, с нею лучше не заигрывать. Когда она с братом – а в последнее время такое происходит достаточно часто, - тоже лучше не соваться. Тот, конечно, ещё никому не угрожал и не сказал, что оторвет ноги и руки и поменяет их местами, но кто его знает. Сумасшедшее семейство, вдруг они там все больные на голову?

И хотя я никакого отношения к семейству Вороновых на самом деле не имею, все равно в какой-то мере чувствую себя его частью. А значит, не позволю никому обидеть ту самую Карину, хотя желающих, уверен, предостаточно.

Они всегда находятся там, где не надо.

- Я домой, - сообщает Воронова. – Ты со мной, или тут останешься?

- Останусь, - отвечаю ей.

- Только не пей больше, ладно?

- Я же сказал, что не принимаю те таблетки…

- Всё равно не пей.

- Ладно, - соглашаюсь. – Все равно алкоголь на меня практически не действует, что толку-то, если я вдруг напьюсь?

Она улыбается, удовлетворенная ответом, и кивает.

- Оно тебе не надо. Есть миллион других способов угробить себе здоровье, - торжественно произносит Карина и, на прощание поцеловав в щеку, удаляется прочь. За нею тянется как минимум трое мужчин, поймавших взглядом красавицу в клубе, но я прекрасно знаю, что шансов у них никаких.

Ни разу не видел Воронову-младшую рядом с кем-то. Она как будто уверенно игнорирует любого, кто пытается оказать ей знаки внимания, и уверенно говорит потом своему отцу: вот когда встретит кого-то, кому сможет доверять, тогда, возможно… А с доверчивостью у Карины, как и у самого Ворона, плохо. Возможно, оно и к лучшему.

Если бы она была готова поверить каждому, то уже давным-давно влипла бы в очень серьезные проблемы. А так, по сути, Карина – золотая дочь. Никаких неприятностей.

Я выхожу в основной зал и, кривясь от шума музыки, подумываю, не стоило ли мне просто отсюда уйти. Ловлю на себе заинтересованные взгляды нескольких девушек, но вместо того, чтобы обратить хоть на кого-то из них внимание, просто падаю на свободный стул у бара.

- Налить чего-нибудь? – участливо интересуется бармен, имя которого какого-то черта выпало у меня из головы. Это уже другой, не тот, которого я просил плеснуть мне чего-нибудь до разговора с Кариной.

Смотрю на часы. Да, уже за полночь, а значит, смена его предшественника закончилась. Этот паренек ещё не в курсе, что хозяйским детям наливать нельзя, хотя, несомненно, меня он узнал. У Ворона есть привычка знакомить своих близких с персоналом, чтобы те потом случайно не вздумали налить им некачественный алкоголь или предложить несвежую еду.

Только с Елизаветой знакомства не было. Впрочем, оно и правильно. Я себе с трудом представляю маму Лизу в ночном клубе.

- Нет, спасибо, не надо, - отмахиваюсь я. – Просто воды дай.

В горле пересохло, и я чувствую, что если сейчас не сделаю хотя бы глоток, то умру от жажды. Зато от виски уже не осталось и следа, как будто я и не пил ничего.

- Минуточку.

Парень отскакивает, принимает ещё какой-то заказ, а спустя секунд тридцать передо мною ставит высокий стакан с водой. Ледяная. В клубе жарко, так, что можно почувствовать себя в аду, и я, делая несколько глотков, чувствую себя как будто заново рожденным.

Сейчас бы ещё таблетки выпить, которые прописывал врач, но я продолжаю упрямиться и отказываться от собственного лечения. И так выкарабкаюсь. Не впервой. Мне надо, чтобы мозги работали полноценно, а не вполсилы.

Скольжу взглядом по гостям, наталкиваюсь на один из столиков и застываю.

- Скажи-ка, - поворачиваюсь к бармену и выхватываю взглядом его имя на пришпиленной к груди карточке, - Клим, а кто там сидит? За третьим столиком?

Клим привстает, смотрит на указанное мною место и посмеивается.

- Это наш вечный должник.

- Должник?

Знаю, что в заведении Ворона в долг обычно не наливают. Могут конечно, но только ограниченному кругу лиц, из тех, на кого укажет сам хозяин, что вот этих людей лучше не обижать, они слишком полезные. Мальчишка, ссутулившийся над бутылкой, в список потенциально полезных входит вряд ли.

Я не могу рассмотреть его лицо, вижу только слишком узкие плечи и светлую шевелюру, но что-то невнятное как будто на ухо бормочет, что это может быть неожиданная, но очень важная для меня встреча.

- Он тут крутился, когда ещё казино было. Вы, наверное, и не помните…

Почему нет? Помню. Помню, потому что частенько сам наведывался сюда, так сказать, по работе. Это та часть моего прошлого, о которой я вспоминаю без особой охоты, скорее с отвращением и нежеланием даже думать о том, чтобы вернуться.

Хорошо, что здесь больше нет казино.

И просто отлично, что его бывший владелец, МихМих, сейчас прекрасно проводит время в тюрьме. По словам Ворона, посадили его надолго – там грехов предостаточно, и казино из них не самое большое.

- В последние пару недель вот опять начал захаживать, - продолжает Клим, не замечая моей задумчивости. – Пару раз даже спрашивал, не будет ли тут игорных столов. Цеплялся уже к администратору, где можно в карты сыграть… Но его, разумеется, послали. У нас приличное заведение. Но все говорит, что какому-то Вольному что-то должен. Потому и должник.

- Вот как… А зовут?

- Славик вроде. Но он себя как-то по-другому называет.

- Миро?

Мое сердце, пошаливавшее в последствии всего того лечения, которое пришлось пройти после операции, бьется быстрее обычного. В голове вспыхивает образ врача, который строго качает головой и повторяет раз за разом: «Помните, вам нельзя нервничать. Надо себя беречь. Никакого алкоголя, сигарет… Вы же не курящий?»

Не курящий. И в последнее время спокойный, как удав, потому что расшевелить меня мало что способно. Но смотрю на этого мальчишку, который допивает в одиночестве бутылку коньяка, и понимаю, что мой пульс против попыток держать себя в руках.

Что ж, хорошо.

- Да, Миро, - подтверждает Клим. – А вы с ним знакомы?

- Ага. Пойду, поздороваюсь, что ли…

Здороваться с Миро – совсем не то, что я хочу на самом деле. Мне бы узнать об Инессе побольше, услышать, как она, чем живет, почему вдруг так сблизилась со своим проклятым отцом… Но Миро пьян в дрова, и я не уверен в том, что смогу что-то из него вытащить.

Сажусь напротив, стучу пальцами по столешнице, отбивая пришедший в голову странный ритм, и Славик вскидывает голову, смотрит на меня и пьяно улыбается.

- Во-о-ольный.

- И тебе здравствуй.

- А мне говорили, ты не придешь… ик… - бормочет он. – Они не в курсе… Ик… Кто ты такой…

Кто-то, может, и не в курсе, как тот же Клим, которого нанимал уже лично Ворон. Он видел только упадок казино, остатки игорных столов, знал о том, чем прежде было это место, когда принадлежало МихМиху, но не более того.

Но есть люди, которые предпочли просто вычеркнуть Вольного из своей памяти. А вместе с ним и все остальное, что когда-либо происходило в этом казино. Они смотрят теперь на меня, здороваются и даже не соотносят с тем самым Алексом, который когда-то работал на МихМиха.

- Как видишь, пришел, - отвечаю Мирославу.

Тот осоловело моргает.

- Ты злишься на меня за те триста штук?

- Нет, конечно, - усмехаюсь я. – Что мне терпеть деньги?

- А-а-а, - тянет Славик. – Конечно! Ты ж уже мертвый. А на том свете деньги, ик, не нужны… Слушай, - это ты, что ли, белочка моя?

Теряюсь, не зная, что ответить. Мирослав выглядит совершенно безобидным, но при этом до такой степени пьяным, что аж смотреть на него противно.

- Коньяк будешь? – интересуется он.

- Нет, я не пью.

Миро истолковывает это по-своему. Он выплескивает остатки коньяка в свою бокал, залпом осушает его, а потом гордо заявляет мне:

- Конечно, ты не можешь пить! Потому что ты – моя г-галлюцинация! Ты ж мертвый! Я слышал, как папа звонил кому-то и говорил, чтобы тебя пришили…

Я не отрицаю. Миро пьян, к завтрашнему утру он вообще забудет, что виделся со мной. А парень тем временем подается ко мне и беззлобно шепчет:

- У нас такое творилось после твоей смерти, честное слово!.. Сдуреть можно. Папа, кажется, даже пожалел, что это сделал… Я вот каждый вечер теперь сюда прихожу, пока он в больничке лежит, думаю, может, если я с тобой повидаюсь и все расскажу, мне легче станет… Коньяка мне ещё!

Он умолкает и ждет, пока официантка принесет бутылку. Тычет пальцем в меня и произносит:

- Я его таки дождался, да! А ты не видишь? Жа-а-алко! Вольный был офигительно красивым мужиком! Моя сестренка по нему просто…

Откашливаюсь.

- Миро, тебе не кажется, что это лишняя информация для юной леди, нет?

- Ладно, - фыркает Миро. – Но он правда был хорош, - сообщает он все той же растерянной официантке, которая прекрасно меня видит. – Ты б выпала просто, если б увидела, гарантирую!

Девушка переводит на меня растерянный взгляд и то ли испуганно, то ли кокетливо улыбается.

- Вы правда красивый мужчина, Александр Романович, - сообщает она мне. – Может быть, Васю позвать?

Вася – что-то вроде вышибалы, хотя у его должности, конечно, есть более корректное и красивое название. По крайней мере, главная цель Васиной работы – это избавляться от таких, как Миро, когда они буянят. Но я отрицательно качаю головой.

- Мы пообщаемся.

- Да, - хихикает Славик. – Мы тут поболтаем чутка, ничего такого. Я потом за все-е-е заплачу!

Подмигиваю официантке, предлагая ей уйти.

- Если что – зовите, - обращается она больше ко мне, чем к Славику, и удаляется, повиливая бедрами. Симпатичная девушка. Если б меня ещё волновал хоть кто-то кроме Инессы, ах как было бы замечательно! А так, я просто провожаю девушку взглядом и поворачиваюсь к Славику, который, совершенно пьяный и далекий от понятия адекватный, изучает меня внимательным взглядом.

Он наверняка считает, что допился до руки, а я просто его персональная галлюцинация, с которой можно поболтать по душам. Может, оно и к лучшему. По крайней мере, я надеюсь на то, что смогу выдернуть из Миро правду. Или он сам её разболтает.

- Так что там после моей смерти было? – уточняю нетерпеливо. Дозы, которую Миро уже успел вылакать, достаточно, чтобы потом воспоминания были стерты с его сознания, как ластиком, я в этом даже не сомневаюсь. К тому же, выглядит он отнюдь не лучшим образом, пошатывается, вот-вот ещё икать начнет. Надо, чтобы говорил до того, как успеет употребить ещё немного алкоголя.

Он же весит, как птенчик. Сколько там надо коньяка, чтобы упиться? Миро выпил уж точно значительно больше, чем ему можно было позволять.

- Папик, - сообщает Миро, - Инессу в дом притащил обратно. Даже не так! Она его привезла, представляешь. Такая… ик… такая паинька стала! Прям хоть к ране прикладывай, идеальная, мать его, дочурка. Добрая, услужливая, уступчивая, да, ик! Никогда её такой не видел!

- А Игорь Петрович что?

- Что… Он прям, - Миро скривился. – Прям… Р-р-р! Прям дергало им каждый раз, когда её видел. Как будто она ему предлагала могилу своими руками вырыть! В дела влезать стала, то тем, то сем интересоваться, вот…

Он закрывает глаза.

- А потом, - пьяно сообщает Миро, - у папеньки сердце пошаливать стало. А Инесса за ним по пятам, по пятам, мол, стареешь, Саша говорил же… Алекс, то есть. Ну… Ты понял.

- Понял, - киваю.

- Он таблетки свои глушил, - фыркает Славик. – Много. Украдкой! Никто, кроме меня, не знал! Мама все ушами хлопала! И Инессе по ушам ездил, вот была б ты замужняя, я б тебе бизнес, наследница моя, солнышко мое…

Он отталкивает в сторону бокал, и тот летит на пол, разбиваясь на мелкие кусочки. Василий, уже подозванный официанткой, делает шаг в нашем направлении, и мне приходится вскинуть руку, чтобы остановить его.

Пусть ждет.

Не время.

- Я там, ты понимаешь, лишний! – заявляет ни с того ни с сего Миро. – Так! Мальчик, которого родили, потому что папаша хотел сы-ы-ына! А настоящий мужик – это Инесса! Кто б мог подумать, ик, что она окажется такая железная!

- А что произошло?

Славик фыркает.

- Что произошло… Папашка газетенку взялся почитать. Он всегда бумагу интернету предпочитал. А там статейка, значится, «Роман Воронов представил наследника своей империи, его сын Александр»… Тезка твой, между прочим! Алекс! Ты его видел!

- Видел.

В зеркале.

- И знаешь что? – Миро хватается за бутылку. – Папаша заохал, мол, «он же умер, он же умер», а потом плюх – и сознание потерял. И все. Обширный инфаркт. С трудом с того света вытащили. Врач сказал, что повезло, вот так… Не знаю. Может, он не только тебя кокнул, а и этого, другого Алекса, который Воронов? Как думаешь? Папашка мог!

Вздыхаю. Настоящий Александр Воронов умер много лет назад, не прожив и дня, из-за врачебной ошибки вроде бы. Так мне говорила Карина. Елизавету Михайловну я предпочитал не трогать, знал, что если начну расспрашивать о «собственной» смерти, то услышу только очередной несчастный лепет безумной женщины.

- А с чего ты взял, что именно он меня убил? – спрашиваю Миро. – Он рассказывал кому-то?

- Чтобы папаша и рассказал! – закатывает глаза Славик. – Он так взбеленился после презентации, что, я думал, и Инесску прихлопнет! А потом что-то у него не склеилось, и он решил, что к лучшему. Но сказал, действовать быстро надо…

Быстрее некуда.

- Но ты бы её видел! – шепчет Славик. – Весь интернет гудел, что дочь Игоря Канина не оплакивает своего возлюбленного! Она железная, понимаешь!

- Так может, и не любила.

- Тьху! – Миро отшатывается от меня. – Ты это брось! Инесска тебя очень любит! – он хватает меня за рукав, теребит пуговицу и смотрит в лицо. – До чертиков. Да она на тебе помешана просто! Но она умная, хитрая и злая. Она поняла, что это папаша тебя пришил. Не сомневайся! Она ему отомстить решила, я же видел. Они думают, что я такая же тряпка, как мама, ик! А я не такой. Не слепой я, - он закрывает глаза. – Не слепой. Я многое слышу.

- И что ж ты ещё слышал?

- Она каждый раз с папкой говорила так, как он с нами, - хихикает Славик, пьяный до такой степени, что уже и вовсе не контролирует, что говорит. – Его фразами, понимаешь? Он дергался каждый раз, как такое слышал! Она над ним, как смерть с косой, стояла!

- Что плохого в том, что дочь…

- Ты не знаешь! – машет руками Славик. – Ты просто не в курсе! Она знала, что делает! Папка дико боялся, что она такая же будет, жесткая, властная. Что она его перемелет. Что она узнает, что это он тебя кокнул, и что-то ему сделает! Он сам себя довел, а потом плюх – и инфаркт! Инесске даже делать ничего не пришлось. Но она хитрая, стерва, она просто так не остановилась.

- А что она сделала?

- О… Она Артема за шкирку и к папке в больницу. Мол, замуж выйду за него, будут тебе наследники и мужчина, который будет делом руководить… И знаешь что? Этот придурок на неё завещание составил. Сказал, все ей отойдет. Я мол, не оправдал надежд!

- Так он, может, выздоровеет.

- Не выздоровеет, - совсем тихо шепчет Славик. – Я его глаза видел. Мертвый он уже. Он дико боится. Даже если и выйдет, то Инесса его, как того овоща, в кабинете усадит и будет лекарствами с ложечки кормить. Она такая же, как наш папаша. Она ни перед чем не остановится, раз все себе отобрать решила. Потом мне откупной даст, чтоб под ногами не мешался, а маму следом за отцом уроет, потому что она её терпеть не может. Ты же знаешь, какая тупая у нас мамаша? Ту-у-упая!

Миро замахивается бутылкой, роняет её, а потом вдруг буквально падает на стол и плачет. Всхлипывает, рыдает, завывает почти, изредка поднимает голову, чтобы посмотреть на меня, и начинает плакать ещё сильнее.

- Лучше б ты выжил, - бормочет он. – Лучше б ты выжил, а папаша сдох там в своей чертовой больничке с завещанием этим наперевес. Как они меня, эти бабы, задолбали. Инесска, как та злая королева, вижу цель, не вижу препятствий. А мама – овца тупорылая! Овца! Овца! Посиди, Славочка, какой ужин, мы должны дождаться папочку! Что значит, ты голоден? Да чтоб ты сдохла, дура, дура!

Он размазывает слезы по щекам и медленно поднимается.

- Она следом за ним в гроб влезет, если папаша помрет. Потому что у неё индивидуальности – фиг. Настоящая мама любить должна своих детей. А этой подавай семейные традиции и мужа, чтобы под боком был и за неё все решал. Тьфу! Противно! Настоящая мама нас бы в охапку и драла дала, как только папа с катушек съезжать начал, когда ещё я маленький был. А она что? Тряпка! Курица! Она нас всех с собой в гроб затащит, потому что так принято. Она нас всех…

Миро плюхается обратно на диванчик и плачет. Тихо, искренне так плачет, должно быть, проклиная собственную мать, своего отца и сестру. И я понимаю, что мне в какой-то мере даже его жалко. Миро выглядит таким несчастным, что становится не по себе. Слишком несчастным. Хочется пожалеть, похлопать по плечу и сказать даже, что все будет хорошо, но вряд ли я способен на такую щедрость, как утешать кого-то.

Он даже голову не поднимает, когда я встаю. Бормочет что-то, чтобы ещё возвращался, как глюк. Я рассеянно киваю, велю не трогать – пусть поплачет, потом будет тихий и сам уйдет. Оплачиваю коньяк, за который забыл рассчитаться Слава. Кошусь на него с жалостью, а потом выхожу на улицу, забыв об автомобиле, припаркованном на стоянке, и вдыхаю жаркий городской воздух, не остывающий даже ближе к ночи.

Знаю теперь я гораздо больше, да.

Но становится ли мне от этого легче?

- Ни капли, - сознаюсь сам себе. – Ни капли…