Глава шестая. Алекс
Разузнать, в какой именно больнице лежит Игорь Петрович, несложно. Я успеваю сделать это ещё до прихода Инессы, обменявшись несколькими фразами с секретаршей, которая хлопает своими наращенными ресницами и отчаянно пытается выглядеть одновременно услужливой, соблазнительной и максимально полезной. В общем-то, цель действий этой девушки очень проста. Она хочет немного укрепить свое положение, а теперь, когда начальство у неё представлено Инессой, сделать это не так-то просто.
Элитный медицинский центр, к которому я подъезжаю, выглядит, должен сказать, достаточно красиво. Новый как снаружи, так и внутри, должно быть, бешено дорогой, но у Каниных достаточно денег, чтобы здесь лечиться.
В подобном месте, хотя и не здесь, с того света вытаскивали и меня. Так что больничные коридоры отнюдь не кажутся чем-то новым. На самом деле, многое я узнаю, отмечая про себя, что в этой сфере всё тоже почти под копирку.
Занятно.
- Добрый день, - подхожу к рецепции, где сидит молодая медсестричка, уставшая, измотанная, наверное, после смены. – Подскажите, пожалуйста, где я могу найти палату Игоря Петровича Канина? Хочу его навестить.
Она окидывает меня внимательным взглядом, явно пытаясь определить, можно ли меня пускать. Но мне не понаслышке известны правила больниц, потому накидка и бахилы – все при себе, маска тоже, хотя я знаю, что в палате её можно будет снять.
Жду, что девушка скажет «к нему нельзя», но вместо этого она открывает какой-то журнал, что-то там ищет и сообщает:
- Да, к нему сейчас можно… А вы Игорю Петровичу?..
- Я его ученик, - открыто и искренне улыбаюсь я, теряя по пути слово «бывший». – Он мой научный руководитель, я под его началом должен был защищать диссертацию.
- Надеюсь, вы не по работе? Ему сейчас…
- Нельзя переживать и напрягаться, знаю-знаю. Игорь Петрович давно уже не преподает в университете, - сообщаю девушке я, - так что я просто решил навестить его по старой памяти. Все же, он когда-то очень мне помог, а тут… Его дочь, Инесса, говорила мне, что у неё никогда не хватает времени навестить отца, - болтаю без умолку, отвлекая внимание, - а я знаю, что это такое – лежать в больнице и не видеть ни одного родного лица. Так что, может быть, подскажете, где его найти?
В крайнем случае, можно предложить денег, если она так не захочет. Но я всё же рассчитываю обойтись без взяток. Конец рабочего дня, медсестричка выглядит уставшей, да и мне, собственно говоря, хочется просто поговорить с Каниным, а не попытаться задавить его подушкой.
Ничего криминального.
Свидетели могут даже поприсутствовать, хотя, конечно, это нежелательно. Они могут помешать выяснить то, что мне нужно.
- Хорошо, - сдается медсестричка. – Вам в двести седьмую. Это на втором этаже.
- Спасибо, - благодарю я.
- Найдете сами?
- Да, конечно.
Мне не хочется, чтобы кто-то меня сопровождал. Я легко ориентируюсь в больничном лабиринте, поднимаюсь на второй этаж и, осмотревшись, легко нахожу нужную палату. Дверь приоткрыта, должно быть, чтобы заходил свежий воздух, и я заглядываю внутрь, убеждаюсь, что да – это именно то, что мне нужно.
Канин выглядит воистину жалко. Опутанный бесконечными проводами и трубками, бледный и такой… Неожиданно старый. Мне всегда казалось, что возраст этого человека практически неизменен. Он застрял в своих сорока пяти, которые уже давно не являются правдой, и с их высоты спокойно обманывает всех остальных, представая перед ними молодым, сильным, на многое способным. Но сейчас Канин – только жалкое подобие себя, давно уже перегнавшее и настоящий собственный возраст тоже. Он осунулся, выглядит так старо, так устало, как будто завис на грани между жизнью и смертью, и только эти аппараты всё ещё способны выдернуть его из небытия.
Зря они это делают. Такая сволочь, как Игорь Канин, должна умереть как можно скорее. Если б медики знали, сколько всего отвратительного натворил этот мужчина, они бы, наверное, его не спасали, а позволили бы умереть, да и все.
Он в сознании, но едва дышит. Что ж, мне знакомо это состояние. Благодаря этому человеку я сам не так давно едва не отправился на тот свет. Но сейчас стою. Вопреки всем прогнозам врачей, вернулся к полноценной жизни.
Чудо.
Но я молод и здоров. Был до аварии, возможно, буду и после неё. А Канин уже далеко не юнец, и сейчас ему откровенно плохо.
Не то чтобы я был способен его пожалеть.
- Здравствуйте, Игорь Петрович, - коротко приветствую его, привлекая к себе внимание, и делаю шаг вперед, чтобы попасть в зону его видимости. – Очень рад вас видеть.
Ещё минуту назад мне казалось, что выглядеть хуже невозможно. Однако, Канин умудряется побить собственный рекорд. Он бледнеет пуще прежнего, а с его губ срывается хрип, чем-то напоминающий предсмертный. Однако, Игорь Петрович пока не планирует умирать. Он хватается за жизнь, сминает пальцами правой руки простыни и криво улыбается, как будто у него не инфаркт был, а инсульт.
Но человечность и совесть отмерли так точно. Я вообще не уверен, что в этом мужчине есть место для подобного. Он всегда отличался жестокостью и способностью рушить чужие жизни, а теперь вот цепляется за свою собственную.
Капельницы. Аппаратура. Постоянный контроль со стороны медперсонала, снующего туда-сюда по коридору.
На деньги, с помощью которых Канина вытаскивают с того света, можно вылечить и кого-нибудь нормального. Кого-то, у кого их нет.
Зато у Канина есть.
- Саша, - хрипит наконец-то он. – Надо же… Ты что, галлюцинация?
Надо же, у него со Славиком прям одинаково работает мозг. Действительно, человека, которого сам приказал убить, приятно считать мертвым. Видеть глюки – может, совесть все-таки включилась, вот призрак и пришел в больницу.
- Боюсь разочаровать вас, но я жив.
- Воронов, - хрипит Канин. – Александр Воронов – это ты?
- Я.
- Надо же…
Он закрывает глаза и, кажется, пытается превозмочь разрывающую его на части боль. Вижу, что Канину плохо, даже очень, и понимаю, что надо бы позвать медсестру, а ещё лучше врача, но не делаю этого. Мне надо узнать правду. Я не для того пришел сегодня в больницу, чтобы в очередной раз продлевать жалкую жизнь Игоря Петровича.
Продолжаю стоять на месте и молча жду, пока он успокоится. Показатели на мониторах стабилизируются, и Канин дышит чуть легче. Даже тянется, чтобы избавиться от назальных канюлей – ничего приятного в этих трубках, подведенных к носу, нет, по себе знаю, - но не способен оторвать руку от кровати. Вероятно, без них он задохнется. Убить Канина сейчас очень просто. Перекрыть доступ кислорода, и все. Организм без поддерживающей аппаратуры выдержать не сможет.
Но я не убийца. Крови на моих руках нет и, надеюсь, не будет. Потому я продолжаю спокойно смотреть на Канина и все ещё не делаю никаких глупостей. Жду.
- Ты, должно быть, даже не представляешь, как тут лежать.
Чтобы произнести эту простую фразу, Канину приходится говорить с минуту. Он выплевывает слова медленно, дикция у него отнюдь не такая чудесная, как обычно, а голос звучит очень тихо. Будь у меня слух чуть хуже, возможно, половины слов бы уже не расслышал.
Давит на жалость.
Отлично.
- Это очень милое откровение, - ухмыляюсь я, - но благодаря вам, Игорь Петрович, я провел в подобном положении довольно много дней. А потом мне пришлось заново учиться ходить.
- Я был уверен, что ты сдох. От тебя даже горстки пепла не осталось, - шипит Канин.
- Ваши люди минут на десять опоздали.
- Да, - закрывает глаза он. – Ворон, чертов Ворон… Я знал, что он может успеть. Он всегда был гораздо умнее, чем все… Все остальные.
Кто именно те самые «остальные», я не спрашиваю.
- Ты на него похож.
- Я знаю.
- Но сын… - Канин хрипит. – Надо же, сын!.. Ему хватило смелости так тебя назвать. Это… Это дерзко, Александр. Интересно, как ему – величать тебя сыном?
- Вы слишком разговорчивы, как для своего состояния. Пожалуйста, не тратьте силы. Нам ещё предстоит выяснить много вопросов.
Можно пригрозить. Можно сказать Канину, что сразу после нашего разговора я, например, отключу аппаратуру. На самом деле, я примерно представляю, как это сделать, сам же лежал в окружении всего этого.
Но я не убийца.
А Канин и без меня отлично сдохнет. Ну, не сейчас. Чуточку позже. Но я дождусь этого чудесного момента в стороне.
Ускорять как-то не планирую.
Единственное, что мне сейчас нужно от Канина – это правда. Честный рассказ о его дочери. Я не хочу больше смотреть на Инессу и подозревать её. Она слишком прекрасна, чтобы я измазал её в своих предположениях, но доверять собственному сердцу не могу. Вдруг подведет, и тогда всё будет кончено не только для меня, а и для Воронова? Эта семья слишком много хорошего мне сделала, чтобы я так просто их подставил.
- Зачем ты пришел? – шепотом спрашивает Канин.
- Я хочу, чтобы вы рассказали мне правду.
Он молчит. Белые до этого щеки стремительно краснеют, на мониторе видно скачок давления и сильнейшую аритмию, и мы с Каниным пережидаем минут, наверное, семь, пока ему наконец-то удается прийти в норму, и показатели стабилизируются. Я всё это время терпеливо стою рядом. Понимаю, что должен позвать медика, если вдруг такое повторится, но знаю, что Канин найдет в себе силы и выдержит этот разговор до конца.
Мой взгляд скользит по линии его сердцебиения, и разум услужливо подбрасывает прогнозы. Самое меньшее неделя, если Канин и дальше будет дергаться и всего бояться, но вообще, я бы не ставил на смерть. Числа не всегда достоверно описывают человеческий организм, но в этот раз они сообщают, что следует ожидать в исполнении Канина отменную слабость, усталость, жалкие попытки жизнедеятельности, но он ещё определенное время будет оставаться на плаву.
Если закрыть глаза, можно увидеть даже картину, как его отвозят домой, и его супруга, мать Инессы, скачет вокруг него, пытается услужить, сделать всё, чтобы времяпрепровождение её мужа было максимально приятным.
Он идет на поправку ровно до первого серьезного стресса, но идет.
- Что ты там высматриваешь?
Больным Канин становится очень предсказуемым. Раздражительным, как оголенный нерв. Мне кажется, достаточно ткнуть пальцем, и он взвоет от боли.
Мое молчание его раздражает.
- Да, - выдыхает он.
- Что – да?
- Да, это я тебя заказал, - шипит он. – Я хотел, чтобы ты, а вместе с тобой и все знания об Орионе просто сдохли. Это был идеальный вариант. Потом я нашел бы как воплотить это в жизнь так, чтобы больше никто не смог придраться.
Голос Канина звучит громче. Мне кажется, собственная ненависть придает ему сил, потому что мужчина даже перестает выглядеть настолько болезненно.
- Я знал, что ты все поймешь на презентации, - Канин тратит слишком много энергии на то, чтобы выдыхать эти слова, но держится. – И я был уверен, что ты не станешь держать язык за зубами. Послал за вами ребят, но вы ушли. И хорошо.
- Ты бы не пожалел Инессу?
- Я жалел свое детище. Детей у меня двое.
Он выдерживает паузу.
- Бизнес – один.
- Жестоко, - отмечаю я. – Но все же, ты решил больше не трогать Инессу.
- Художница, - хрипит Канин, - которая закончила нужный факультет только потому, что так надо было мне. Что она понимала? Ничего. Да и ты вряд ли стал бы её в это втягивать. Я решил, что обустрою твою гибель. И я успел. Ты не разболтал ничего Ворону.
Я ухмыляюсь.
- Ты ошибся.
Канин с трудом сглатывает слюну.
- Успел? Дрянной мальчишка. Но это не имеет значения, - он закрывает глаза. – Инесса по тебе даже не плакала. Моя… Моя дочка.
Почему-то мне кажется, что в его голосе звенит страх. Такой откровенный, что я почти не сдерживаю улыбку. Но я хочу, чтобы он сам обо всем рассказал.
Канин кривит губы. Мне кажется, в какую-то секунду он даже не совсем понимает, с кем разговаривает.
- Инесса… - шепчет он. – Я думал, она будет убиваться. Рыдать. Проклянет меня, скажет, что это я виноват. Пошумит и успокоится. Выбросит из себя всё это. Её мать так сделала. Она сначала громко кричала, а потом стала такая тихая… У моей дочки не было ничего дороже тебя и этих её красок, а тебя я уничтожил. Но она даже не расплакалась.
Дыхание Канина вновь утрудняется. Даже канюли не до конца ему помогают. Пульс повышенный, и мне кажется, что я слышу биение его сердца.
- И краски свои выбросила на свалку, - заканчивает он. – Картины на старой квартире оставила и больше туда не приезжала. Так изменилась… Стала… Так на меня похожа…
Он закрывает глаза.
- Я надеялся, - выдыхает Канин, - что хотя бы ты подох. Что я хоть так закончил начатое, а что она так остро отреагировала, это уже другое.
- Мне сказали, инфаркт ты получил, когда прочел о возвращении Александра Воронова. Ты понял, что это я?
Канин хмыкает.
- Нет, - отвечает он. – Не ты. Хотя… Да, ты, - путанная речь достойна больного человека. – Это уже не имеет значения. Все сошлось, паззл собран. Бесовское отродье ты, Алекс, бесовское… Как и моя Инесса. Но она закончит начатое. Я сделаю все, чтобы она растоптала твою семейку, сама не понимая, что творит. Ей сил хватит. Даже если потом я умру, я буду знать, что потянул на дно её или Романа.
- Почему именно Ворон?
То, как Канин устало закрывает глаза, могло бы разжалобить любого. Мне кажется, он держится из последних сил, чтобы не потерять сознание, но я напоминаю себе о том, что Канин – совсем не тот человек, по отношению к которому можно испытывать жалость.
Он ядовит.
И он с удовольствием убил бы каждого, кто встал у него на пути, как убил однажды меня.
Чтобы больше не считать его жертвой, воскрешаю в памяти свои дни, проведенные в больнице. Жуткие боли. Наркотики, от которых в голове туман. И я, как инвалид, который не только ходить, а даже считать не может. Человек, потерявший кусок своей души и не способный отыскать её хоть где-нибудь. Это было больно, страшно и смертельно опасно. Мне казалось, подохну скорее, чем успею отделаться от этого разноцветного тумана.
…Я могу отомстить очень просто. Отключить аппаратуру и наблюдать за тем, как Игорь Петрович будет медленно задыхаться, сгорать без необходимой поддержки аппаратов. А потом подключить всё обратно. Минутная пауза, которую потом могут даже не заметить медики.
Не выдержало сердце. Вырубилось на минуту электричество, а когда всё вернулось на круги своя, то спасать Канина было уже поздно. Мир подбрасывает такое огромное разнообразие способов убийства, что достаточно только пожелать, и ты обязательно осуществишь задуманное.
Но я не убийца.
И о Канина я не буду марать руки.
- Рома почему? – хмыкает Игорь Петрович устало. – Мы вместе начинали… Я думал, он быстро сойдет с дистанции…
Он закрывает глаза.
- Полагал, то, что случилось с его любимой Лизонькой и её мальчиком, быстро объяснит ему, что надо остановиться. И не лезть на рожон. Рома должен был остановиться. А он выплыл.
Я внимательно слушаю.
- Выплыл и стал сильнее, - продолжает Канин. – Мне казалось, я поступал тогда правильно. Мне надо было устранить конкурента, не более того. Кто ж знал…
Теперь он бормочет с закрытыми глазами.
- Кто ж знал, что вы такие живучие.
Сминает пальцами простыню.
- Такие сильные.
Распахивает глаза.
- Даже ты, Саша, не дал нормально тобой воспользоваться. Если б ты тогда не взбрыкнул, знаешь, как бы хорошо все закончилось? Ты бы защитил тогда диссертацию. А потом я бы штамповал свои проекты на твоих задумках. У меня были бы деньги, у тебя научная карьера… Ты бы хорошо продвинулся в университете, Саня. Но тебе хотелось правды. А этот мир не любит правду, понимаешь? Этот мир предпочитает лжецов.
Канин кашляет и умолкает. У него, кажется, закончились силы, и теперь он, мертвенно бледный, просто позволяет препаратам и аппаратуре сделать свое дело.
В него закачивают кислород, его пытаются удержать на плаву, и зачем? Ведь Игорь Петрович – обыкновенный убийца.
Жестокий, своенравный, властный человек, которому, собственно говоря, плевать на чужие потребности.
Теперь я читаю его с удивительной легкостью. Ещё никогда мне не удавалось так легко просчитать своего бывшего научного руководителя.
- Инесса сделает так, как я скажу, - выдыхает он напоследок. – И вы все равно пострадаете. Так или иначе, но я вас добью. Даже если ты сейчас просто отключишь аппаратуру, я всё равно, с того света, вас всех добью. А ты если отомстишь, отомстишь уже не мне, а ей.
В Канине больше говорит страх, чем на самом деле желание отомстить. Но я не ведусь на эти уловки. Теперь я читаю его, как раскрытую книгу, и мне всё про него становится понятно.
Выбрать простую дорогу – это всегда очень соблазнительный вариант. Можно сделать много глупостей, просто щелкнуть пальцами – и все, карточный домик рухнет. Подует ветер, и не останется замка из песка. По сути своей, наша жизнь вообще очень ненадежная игра, а правила в ней меняются так быстро, что иногда становится даже смешно.
Канин ждет своей смерти с такой потрясающей уверенностью, что в какую-то секунду хочется исполнить это его желание. Упростить игру, вывести из неё одного игрока. Так будет проще и мне, и ему. Проще в эту секунду. Потом его не станет, он будет там, за бортом реальной жизни, а мне останется только страдать и проклинать себя за совершенную глупость, потому что именно я – я, а не он, - буду страдать. Мне потом нести ношу убийцы. Мне потом отвечать перед законом или хотя бы перед собственной совестью. А ему что?
Умирать просто. Умершие ничего не чувствуют. Я там был, я знаю, о чем говорю.
- Не думай, - я склоняюсь к Канину, - что тебе удастся так просто отделаться. Ты будешь страдать. За всё то, что ты натворил в своей жизни, ты понесешь достойную плату. Ты, Игорь Петрович, а не твои дети. Ты.
Выпрямляюсь и смотрю на аппаратуру. Вижу, как вновь скачет линия кардиограммы, как прыгают туда-сюда цифры пульса. Сердце Канина работает на износ, и осталось ему уж точно недолго. Я даже могу рассчитать, сколько.
Но я ему этого не скажу.
Потому что в жизни этого человека всё не может закончиться просто.