Глава седьмая. Инесса
Я рада, что отправила Марину домой ещё утром. По крайней мере, я не ловлю на себе её наполовину перепуганный взгляд, в котором таится вопрос: Господи, за что нам эта стерва вместо прежнего шефа? Такая же, как и он, да только перед девушкой в короткой юбке не покрутишься, демонстрируя длинные ноги.
Мне не хочется знать, пыталась ли она кокетничать с Алексом. Собственно, я прекрасно знаю, что да, пыталась, только не уверена в том, что это возымело определенный эффект. Он не кажется тем мужчиной, что легко поведется на подобные знаки внимания. Возможно, впрочем, я его немного переоценивать, но вникать в такие детали не хочется.
Впрочем, я вообще надеюсь, что смогу о нем не думать.
Если бы наша встреча проходила как самая обыкновенная, деловая, возможно, мне было бы не так страшно. Но сейчас сердце готово просто-таки выскочить из груди, и я понимаю: не могу смотреть на него, просто как на делового партнера.
Не могу притворяться, что мы незнакомы.
Не могу его разлюбить.
Я покидаю офис на этот раз достаточно рано, чтобы потом не было скандала. Не хочу сегодня опять утирать мамины сопли и выслушивать долгие речи о том, что я совершенно не уважаю устоявшиеся семейные традиции.
Не уважаю, да.
В автомобиле мне становится спокойнее. Здесь на первый взгляд нет ничего напоминающего об Алексе. Он никогда на нем не ездил, машина-то принадлежит моему отцу, а на меня просто оформлена генеральная доверенность.
С правом подписи, черт её подери. Зачем я соглашалась? Не на машину – зачем я соглашалась заниматься этим жутким бизнесом? Понимала ведь, что это будет невыносимо сложно. Осознавала, что отец не даст мне делать то, что я захочу.
Да и что может хотеть человек, который только что пережил потерю любимого, а теперь любуется на своего отца на больничной койке.
- Будь ты проклят! – искренне выдыхаю я, даже не зная толком, к кому обращаюсь, к Алексу или к папеньке. – Почему так трудно просто позволить мне жить нормально? Ну что вы за люди-то такие, а? Изверги! Ненавижу!
Бью ладонью по рулю, но вспоминаю, что на парковке могут быть и другие люди, а значит, мне надо вести себя осмотрительнее и спокойнее.
Железная Инесса не проявляет эмоций. Не плачет, не кричит, не жалеет себя.
И других тоже не жалеет, впрочем.
Я выдыхаю, убеждая себя в том, что это вполне нормально, а мое проявление эмоций – временное, сейчас успокоюсь и отправлюсь домой. Там меня в любом случае ждет мама, эдакая константа на фоне огромного количества переменных.
У уравнения под названием «жизнь» всё равно решение одно, а оптимизационные кривые…
Тьфу.
Начинаю мыслить, как Алекс. Это он все переводит в числа. А мне бы рисовать сейчас картины, а не разбираться во всех этих бумажках.
- Ядовитый, как вампир, - устало обвиняю я эфемерного Вольного, хотя он меня, само собой, слышать не может. – Один раз укусил, а у меня в голове уже эти твои бесконечные расчеты… Почему ты не хочешь оставить меня в покое, Вольный?
- Потому что я люблю тебя, - отвечает мне эфемерный Алекс из прошлого. Но что скажет этот, у которого теперь новая семья и новая жизнь, не знаю.
Ещё и некстати вспоминается девушка-картинка, Карина Воронова, а в голове поселяется ревнивая мысль, что она слишком красива, чтобы быть настоящей. Последнее, о чем надо думать любой женщине – это о том, что рядом с её мужчиной находится такая, как Карина.
Черт. Встряхиваю головой и заставляю себя концентрироваться на дороге. Если ещё и я попаду в аварию, то тогда со всеми планами точно можно будет попрощаться.
…Я подъезжаю к дому и практически сразу чувствую какие-то странные перемены. На всякий случай сверяюсь с часами, чтобы быть уверенной: на сей раз мне не будут выносить мозг, потому что я опоздала на традиционный ужин. Автомобиль медленно катится по подъездной дорожке, и когда я торможу практически у крыльца, невольно повторяя старую отцовскую привычку, то первое, что вижу – маму.
Она обычно не выходила на улицу. Никогда. Словно боялась, что если покажется на пороге собственного дома, то отец на развод подаст, потому что ему не нравится такое поведение.
А сейчас стоит.
Я толкаю дверцу автомобиля и выхожу наружу быстрее, чем мне успевает прийти на помощь охранник. Алексей – сегодня опять его смена, - тоже выглядит необычно. Он как будто меньше стал ростом, втягивает голову в плечи и выглядит испуганно. Мне даже хочется спросить его, что случилось, но язык во рту не поворачивается. Вместо этого смотрю на маму и жду от неё объяснений.
Она бледная, до такой степени, что даже для неё это необычно. Глаза заплаканные, тушь потекла, губы алые не потому, что в помаде, а потому, что искусанные.
Мама делает несколько шагов вперед, спускаясь по ступенькам, останавливается, смотрит на меня, должно быть, с минуту, а потом выдыхает:
- Инесса, твой отец умер.
Я застываю. И вместо ужаса, шока, волнения или хоть какой-нибудь положенной в такой ситуации для любящей дочери эмоции ловлю себя на сухой, скупой мысли: вот так я должна была выглядеть, когда узнала о смерти Алекса. Заплаканная, с потеками туши на лице. Вся размазанная и обесцвеченная. А потом мне следовало запереться у себя в спальне и завывать, вгрызаясь зубами в подушку.
А я дефектная. Даже слезы не пустила. Может, потому, что чувствовала: он живой. А может просто потому, что я все-таки такое же чудовище, как мой отец, а эта хрупкая и несчастная женщина, моя мать, другая. Живая и настоящая.
- Как умер? – спрашиваю у неё.
Мама открывает и закрывает рот, явно не способная произвести на свет толковый ответ. Мычит что-то, а потом закрывает лицо руками.
- Алексей? – поворачиваюсь к охраннику. – Что тебе известно?
- Позвонили в полвосьмого, - отвечает он. – Сердце не выдержало. Врачи пытались спасти, но было уже поздно.
Мама всхлипывает ещё громче, и я испытываю только стойкое отвращение и желание её ударить. Встряхнуть. Она явно знает что-то больше, чем простой охранник. Мой отец не мог просто так взять и умереть.
- Конкретнее, - рычу я. – Конкретнее говори.
- Инесса Игоревна…
- Я сказала, ближе к делу!
- Инессочка, - наконец-то спускается ко мне мама, цепляется за мою руку. – Мы теперь совсем одни остались, Инессочка, ты понимаешь? Господи, а кто же будет управлять делами? Слава же ещё совсем ребенок, он не умеет, ему будет очень трудно…
Я выдираю свое запястье из её крепкой хватки и едва сдерживаюсь, чтобы не вытереть руку об одежду. Славочка? Я уже месяц тащу на себе этот загнивающий семейный бизнес, чтобы слышать о Славочке? И почему мама до сих пор не в больнице? Если отец умер, значит, она должна быть там, а не рассказывать здесь о том, что он нас бросил!
- Соберись, - я хватаю её за плечи. – И забудь ты про Славика и про свой статус вдовы наконец-то! Говори, что случилось!
- Убили, - воет мама. – Твоего папу убили! Его отключили от аппаратуры, понимаешь, его… Кислород…
Она вновь заливается слезами.
Кислород.
Вспоминаю трубки, опутывающие тело моего отца. Перед глазами мрачная картина – мой папа, бледный, как стена, едва способный разговаривать. Юрист, застывший над ним. Медик, освидетельствовавший, что Игорь Петрович находится в сознании и способен ясно выразить свои эмоции. И я, застывшая за дверью и слушающая отрывки разговора. Славик, топчущийся рядом и хихикающий: наконец-то! Наконец-то он свободен от статуса наследника самого Игоря Канина и может творить все, что ему в голову взбредет, и ему за это, что самое главное, совершенно ничего не будет! А мне придется выходить замуж за правильного человека, подчиняться велению отца…
Теперь не придется.
Тот, кто перекрыл кислород моему отцу, или что он там сделал, подарил мне свободу. Сомнительную, жестокую, болезненную, но свободу.
Я вновь смотрю на мать. Она вся аж трясется, кажется, не способная соображать. Но я не плакала за моим Алексом, а буду плакать за чудовищем, которое столько лет выпивало жизнь изо всей нашей семьи? В сердце опять чувствую знакомую пустоту и, увы, знаю, что она обозначает. Какая-то часть меня даже против моей воли тоскует за отцом. Мне почему-то до сих пор не хочется верить в то, что он умер.
Не знаю, горевать, радоваться? Я вообще ничего не чувствую, только странную тупую боль, от которой ещё попробуй избавься. И во рту моментально пересыхает.
- Инесса Игоревна, принести вам воды?
Я поворачиваю голову и вижу Алексея, понурившего голову и застывшего рядом со мной, всем своим видом выражающего скорбь. Я знаю, что на самом деле охрана не слишком привязана к моему отцу – не более, чем к любому другому работодателю, справно выплачивающему деньги. Но Алексей сам по себе хороший парень, потому отражает если не мои, то мамины чувства, грустит. Ему даже совесть не позволила бы улыбаться в ближайшие несколько дней.
- Я в порядке, - мне бы и вправду выпить, да и не только воды, а чего-то покрепче, но не сейчас. – Алексей, позаботься о маме, - я отпускаю её и буквально толкаю к охраннику. – Мне нужно поехать в больницу и во всем разобраться.
- Инессочка… - лепечет мама.
- Когда люди умирают, жизнь вокруг не заканчивается, - отрезаю я. – Тем более, если это была насильственная смерть. Нам всем ещё придется общаться с полицейскими, надеюсь, ты это понимаешь. Организовывать похороны… Алексей, - вновь обращаюсь к охраннику, - пожалуйста, проследи, чтобы мама выпила свое успокоительное. Возможно, ей будет лучше лечь спать. Свяжись с Мирославом, скажи, чтобы он немедленно приехал домой. Потом, когда будет тут, сообщишь ему новость. А я поеду.
- Инессочка, куда…
Вместо ответа буквально запрыгиваю в автомобиль и срываюсь с места.
Сейчас есть место, где я точно нужнее.
Долетаю до больницы за рекордные двадцать семь минут. Сама не знаю, зачем фиксирую пометку на часах, скорее по привычке – и потому, что так бы сделал Алекс. В голове упорно крутится мысль: зачем отец нас разлучал, зачем выламывал нам жизнь, если теперь умер?
Он наслаждался своей победой жалкие четыре месяца. Разве оно того стоило? Разве моя жизнь настолько не имеет цены, что ради меньше чем полугода довольства можно было её разломать?
Уже у входа в больницу натыкаюсь на молодого полицейского. Тот топчется с места на место, кажется, сторожит молоденькую медсестричку-рецепционистку, и уверенно преграждает мне дорогу.
- Извините, девушка, туда сейчас нельзя.
Я окидываю его взглядом и ледяным тоном произношу:
- Меня зовут Инесса Канина. Мне сообщили, что мой отец умер. Я могу к нему пройти? Или…
- О, - тушуется паренек. – Простите, мои соболезнования… Ирина Олеговна! Дочь Канина пришла!
Ко мне устремляется какая-то незнакомая женщина. Одета просто, в гражданское, и со стороны вроде даже не скажешь, что тоже из полиции. Но взгляд особенно острый, и, когда я ловлю его на себе, понимаю, что эта женщина далеко не так проста, как мне бы хотелось.
- Здравствуйте, Инесса. Примите мои соболезнования, - она смотрит на меня и, не замечая ни следа истеричной грусти, кажется, вздыхает с облегчением. – Меня зовут Ирина Чернявская, я веду дело о смерти вашего отца. Мы позвонили по контактному телефону…
- Это номер моей матери, - я как будто прошу прощения за то, что могла наговорить мама. – Она любила отца, потому могла отреагировать немного неадекватно. Но я готова ответить на все ваши вопросы, если они будут.
Ирина смотрит на меня с интересом, как будто оценивает, с кем имеет дело, и я отвечаю ей холодной, льдистой улыбкой.
- Я деловой человек, - поясняю причину своего равнодушия, - и не привыкла к слишком яркому проявлению эмоций. Мой отец такой же… - запинаюсь. – Был таким же.
Считать его мертвым очень непривычно, но я все равно не могу почувствовать себя скорбящей. Не получается. Что-то упорно идет не так.
В голове повторяется рефреном мысль: я же его ненавидела.
Я хотела видеть его мертвым.
Теперь увижу.
Просьба срывается с губ сама по себе.
- Скажите, я могу посмотреть на отца? – шепчу тихо. – Что с ним произошло?
Ирина медленно кивает.
- Да, - уверенно говорит она. - Пойдемте со мной, - молчит секунду, пока мы не отходим подальше от любопытных ушей медперсонала. – Лечащий врач говорит, что, когда пришел к вашему отцу, было уже поздно. Игоря Петровича отключили от аппаратуры.
- То есть, отрубили свет? – уточняю я. – Здесь же есть генератор…
- Нет, - качает головой Ирина Олеговна. – Действовали непрофессионально, хотя отпечатков, скорее всего, не оставили. Просто отключили все, что могли, в том числе кислородный баллон. За несколько минут до планового обхода. Но сердце вашего отца не выдержало без дополнительной поддержки.
- Я понимаю.
Какое… Глупое убийство. Совершенно бездумное, как будто кто-то в приступе гнева просто отключил всё. Я вспоминаю, что говорил врач – например, достаточно было бы на минуту перекрыть доступ кислорода.
А тут… Отключили все? Кто-то ничего не понимающий в медицине.
- Камеры наблюдения, - напоминаю я Ирине, пока мы поднимаемся по ступенькам, - проверяли?
- Ещё не досконально, но они были отключены на момент убийства. Подозреваем, это было спланировано.
- Может быть. У моего отца достаточно врагов.
Ирина останавливает меня у самой палаты коротким прикосновением к руке и ни с того ни с сего спрашивает:
- А где вы были, Инесса, сегодня примерно с семи до восьми?
Интересно, ей уже доложили о завещании на мое имя, или она просто действует по наитию? Мне сейчас положено оскорбиться?
- В семь десять я вышла из офиса, - холодно чеканю я, радуясь, что всюду отмечала время, как чувствовала. – Там есть камеры видеонаблюдения, можете проверить. Потом ехала домой в моем автомобиле – на нем установлен видеорегистратор, к слову, можете проверить, куда именно я ехала. В без двадцати восемь я была уже дома. Если вам интересно, нет, этих получаса не хватило бы, чтобы заехать сюда и убить моего отца. Так вы пустите меня к нему или нет?
- Его убили примерно в семь, - отвечает ни с того ни с сего Ирина. – Так что, Инесса Игоревна, у вас, скорее всего, стопроцентное алиби. Но мы обязаны проверить всех, а близкие родственники обычно входят в круг заинтересованных. Надеюсь, вы это понимаете.
- Разумеется, - киваю я. – Я бы тоже на вашем месте подозревала близких. Всё нормально. Я здраво реагирую на следственные действия.
- Тогда проходите.
Она отступает в сторону, и я наконец-то могу зайти в палату. Зайти…
И увидеть его.
Мертвый. В самом деле мертвый. Кожа как восковая, и он лежит, уже не опутанный всеми этими проводами. Часть аппаратуры обратно так и не подключили, хотя я вижу ожоги на груди – пытались запустить сердце?
Врач топчется у окна, бледный до такой степени, что кожа даже серым отливает. Кажется, боится, что основные вопросы сейчас будут именно к нему, хотя, как по мне, этого человека не в чем обвинять.
Я подхожу к отцу с четким осознанием, что попрощаться лично нам не дадут, слишком большая роскошь. А мне столько всего хочется ему сказать… Сдерживаюсь, конечно же, потому что не хочу созерцать небо в клеточку, но да.
Это были бы те ещё откровения.
- Здравствуй, папа, - тихо произношу я. – Как же ты так… Неосторожно.
Он мне, понятное дело, ответить не может. И сердце у него не бьется. Да и вообще, он сейчас меньше всего на свете походит на жестокого злодея, который так старательно ломал жизнь собственной дочери, что сам довел себя до смерти.
Черты лица обострились, и выглядит отец, если честно, пугающе. Как и любой мертвец, он кажется таким холодным… Окоченеть ещё не успел, я уверена, но боюсь дотронуться до его руки. Мне почему-то кажется, что он сейчас откроет глаза и посмотрит на меня. Ухмыльнется, как он это умеет.
Прошепчет: «Что, не ждала, дорогая доченька?»
Я жмурюсь, пытаясь не реагировать на накатившую волну тошноты, потом шумно выдыхаю воздух и поворачиваюсь к Ирине:
- А кроме меня у вас ещё есть какие-нибудь реальные подозреваемые?
- Я не думаю, - влезает врач, - что с этим всем справилась бы женщина. К тому же, Инессу Игоревну хорошо знают в больнице, если б она сегодня навещала Игоря Петровича, её бы запомнили. Судя по всему, убийца – мужчина. И этот мужчина, - голос врача звучит неестественно глухо, - ничего не понимает в медицине!
Ирина, кажется, игнорирует эти слова.
Думаю, допрос врача состоится позже и уж точно не в моем присутствии. Мне вроде как не положено знать все подробности. Тайна следствия, кажется, так?
- Инесса, - обращается она ко мне, - медсестра сказала, что сегодня к вашему отцу приходил другой посетитель. Молодой мужчина, привлекательный, младше тридцати, одет в деловом стиле. Медсестра запомнила, что он представился учеником, аспирантом вашего отца. Черноволосый, с синими глазами. Вам знаком этот человек?
Я вздрагиваю.
- Да, - шепчу. – Знаком. Возможно… - мне не хочется этого говорить, но я понимаю, что они рано или поздно и так вычислят. – Возможно, это наш деловой партнер. Александр Воронов.
- Вот как.
Я смотрю на выдернутые канюли, на почти что разорванную трубку капельницы. Алекс? Это в какой ярости должен быть человек, чтобы действовать так грубо и неосторожно? Нет. Это не может быть Алекс.
- У вас есть его контакты?
- К сожалению, нет, - как робот, отвечаю я и всё ещё просто смотрю вперед, практически ничего не соображая. Сердце щемит, перед глазами все расплывается, но я убеждаю себя, что должна выдержать.
Алекс не мог этого сделать.
Он не убийца.
Да и даже…
Да, у него было за что ненавидеть моего отца. Было за что желать ему смерти. Вольный, в конце концов, сам едва не погиб из-за моего папочки. Но ведь он умный мужчина! Он действовал бы более элегантно. Просто отключил бы подачу кислорода, правда? На несколько минут. Дождался бы, пока всё закончится, а потом ушел. Тихо. Никто бы и не понял, что с моим отцом что-то произошло. Медики потом разводили бы руками. Смерть по естественным причинам.
Им невыгодно было сообщать об убийстве в их стенах. Я бы не настаивала. Алекс об этом знал. Он был способен просчитать тот период, на который надо лишить отца поддержки, чтобы все закончилось быстро, просто и… И чтобы потом никто не пострадал.
- Думаю, это не он, - шепчу я.
- Вы считаете, у Александра Воронова не было мотива причинять вред вашему отцу?
Мотив был.
- Нет, - выдыхаю я, понимая, что сейчас скажу жуткую глупость. – Мне кажется, если б это был он, он бы не оставил столько следов.