Глава восьмая. Алекс

- Как давно вы знакомы с Игорем Каниным?

Холодный внимательный взгляд следователя вызывает у меня смешок. Если б допрашивала Ира, она давно меня бы узнала, но её коллега, человек не слишком высоко одаренный, свято уверен, что если усадить человека на стул, защелкнуть у него на запястьях наручники и сверлить его взглядом, то можно выбить признание практически из любого.

Меня это, если честно, в какой-то мере забавляет.

- Мы собирались подписывать с ним договор о сотрудничестве, - спокойно произношу я. – Мы с Игорем Петровичем не сталкивались лично. Я общался с его дочерью последние несколько дней, потому что мы готовились к заключению сделки.

- Вы убили его, потому что боялись, что Канин сорвет сделку?

Я ловлю на себе ещё один злой взгляд.

- Говори! – следователь предсказуемо бросается вперед и упирается руками в стол. – Говори, собака, или ты думаешь, что…

- Евгений, - второй следователь, присутствующий на допросе, очевидно, глава отдела, ведет себя гораздо спокойнее и сдержаннее, - будь добр, веди себя подобающим образом. Александр Романович, - он поворачивается ко мне, - вы должны понимать, что вы последний, кто посещал Канина в больнице.

- Я этого не отрицаю.

- Предположительно во время вашего визита он был убит.

Я с любопытством смотрю на мужчину и вздыхаю.

- Во время моего визита отключились камеры, - холодно напоминаю им. – Однако, когда я уходил, Игорь Петрович был жив.

Мне очень хочется рассмеяться им в лицо и сказать, что если б я действительно пошел на убийство Канина, то поймать меня было бы далеко не так просто.

И они бы не поняли, что эта смерть далека от смерти по естественным причинам.

- Жив! – рычит Евгений, наклоняясь ко мне, и я кривлюсь – ну можно же было не жрать лук на ужин, честное слово! – Конечно, он был жив, ещё несколько минут после того, как была отключена аппаратура.

Я откидываюсь на спинку своего стула и смотрю на своего оппонента с потрясающей холодностью. Мы были знакомы, конечно, и до этого момента, но в холодном, богатом и невыносимом Александре Воронове плохо угадывается информатор Вольный, который периодически сдавал грязные дела своих противников. За карточным столом порой узнаешь много интересного, а я всегда умел слушать. Может быть, потому до сих пор и не оказался за решеткой, что приносил гораздо больше пользы в своих не слишком законных делах?

Впрочем, это уже неважно. Теперь я сижу, смотрю на следователя и выслушиваю обвинение в убийстве, которого не совершал. Неужели меня в самом деле считают таким идиотом, который, судя по фото, учинил настоящий погром на месте преступления, разве что руками глотку Канину не выдрал? Это совершенно не мои методы.

Это если забыть о том, что я вообще человек мирный и не склонен к убийству.

- У меня даже не было мотива его убивать, - холодно произношу я. – Это наша сторона решала, подписывать ли сделку. И в случае отказа мы ничего не теряли. К тому же, мы с Инессой Игоревной чудесно нашли общий язык. С чего вы взяли, что мне нужно было это убийство?

Люди, которые сейчас смотрят на меня и ждут, пока сознаюсь, благо, не в курсе, что мотив у меня был, ещё какой. И что стараниями Игоря Канина я едва не оказался однажды в могиле. И был бы там, если б не мой «папенька».

- У тебя была возможность, - обвинительно тычет пальцем в стол Евгений. – Возможность совершить убийство.

- И потому я выбрал самый грязный способ и подставился по всем фронтам, - качаю головой я. – А теперь ещё и удивляюсь, с чего б то меня вдруг повязали. Это очень логично, вам не кажется? Или я похож на человека, способного сделать подряд несколько таких глупостей?

- Александр Романович, - вновь подает голос второй следователь, - вы должны понимать, что, если в самом деле совершили убийство в состоянии аффекта, то признание может серьезно облегчить вашу участь. В таком случае, мы будем говорить о непреднамеренном убийстве.

- Ну да, конечно. Срок за непреднамеренное убийство, конечно же, гораздо меньше, чем срок за посещение больного человека.

- Вы сказали медсестре, что были его учеником.

- Я сказал медсестре, - исправляю я следователя, - что Игорь Петрович имел отношение к научной работе. Я в самом деле в определенное время увлекался разработками экономических моделей и намеревался защищать диссертацию. Моя работа основывалась на его трудах. Собственно, мне хотелось лично познакомиться с этим человеком, который по стечению обстоятельств ещё и оказался моим деловым партнером. Медсестра, возможно, что-то не так поняла?

Евгений отходит к окну, едва не рыча от злости. Второй же, более спокойный следователь произносит:

- Предположим, это правда. Но мы все равно имеем возможность задержать вас до выяснения обстоятельств. И настоятельно просим подумать, не желаете ли вы рассказать всю правду о своем знакомстве с Игорем Петровичем. И о подробностях вашего общения.

- Пожалуйста, - пожимаю плечами я. – Но напоминаю, что вышел из его палаты до того, как было совершено убийство. И сознаваться мне не в чем.

Только чертовы камеры так удачно сломались, что не могут это подтвердить. А я по дороге умудрился вообще ни с кем не столкнуться. Элитный кардиоцентр, будь он неладен.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ И, разумеется, верить мне на слово никто не намерен. Наручники это подтверждают, как и какой-то лейтенант, явившийся для того, чтобы проводить меня в СИЗО.

Как мило. Столько лет нарушать закон, чтобы попасть за решетку тогда, когда ничего не совершал.

В коридорах участка ничего приятного нет. В СИЗО и того хуже. Меня провожают в камеру, предлагают занимать свободную койку, и я уже чувствую на себе заинтересованные взгляды.

Ну да. Должно быть, местное общество не слишком расположено к приятному общению. А человек в костюме с иголочки, чистой рубашке и с дорогущими часами на запястье, которые у меня забыли отобрать – или, может, и не должны были, у меня нет такого опыта пребывания в СИЗО, чтобы утверждать что-то конкретное, - выглядит тут не просто неуместно, а ещё и будто глаза срывает остальным. Я уже чувствую на себе разгневанные взгляды.

- Че, - свешивается с верхней полки какой-то сомнительной наружности субъект, весь в татуировках, - новенький? Первый раз?

- Да, - коротко отвечаю я, занимая выданное мне место. Даже не думаю ложиться.

В руках того, что напротив, сверкает слишком сильно напоминающая заточку ложка.

Ах, прелесть какая. Это специальная камера для выбивания признания из невиновных, или я просто очень везучий?

- И как зовут тебя? – подает голос мужчина со второй верхней полки.

Этот тоже выглядит не лучшим образом. Сеть наколок тянется по всему телу, глаза он щурит как-то неожиданно зло, во рту половины зубов нет. Я могу примерно назвать количество его отсидок и предстоящий срок, но предпочитаю держать эту жизненно важную информацию при себе. Знаю, что мне же будет лучше, если я подольше помолчу.

И не ляпну ничего лишнего.

- Алекс, - представляюсь коротко.

- Это Леха или Шурик?

- Второе.

- Второе, значит, - мужчина спрыгивает со своей второй полки, жестом велит тому, который с заточкой, отодвинуться, садится напротив меня. – А погоняла у тебя нет, Шурик?

- Да какое там, - слышу гогот сверху. – Больно чистенький.

- Вольный я, - отзываюсь равнодушно.

- Вольный, - медленно повторяет мой собеседник и цыкает на второго, когда заточка едва не вылетает из его рук. – В первый раз на нарах, Вольный?

- Да.

- И что шьют?

- Убийство.

- Убийство… - тянет он. – Ну, и кого ты прихлопнул?

Изгибаю губы в злой улыбке.

- Я тут по ошибке, - произношу спокойно. – Оказался не в том месте и не в то время. Но я никого не убивал.

- Чистеньким хочешь остаться, - кажется, мои слова откровенно веселят мужчину. – А я Косой. И знаешь, сколько раз я срок за мокруху отмотал?

Молчи, Алекс. Молчи, оно тебе не надо…

- Трижды, - подается он вперед. – Трижды, парень, на зоне был. Там такие чистоплюи как ты долго не задерживаются. Знаешь, что там с такими делают?

Могу предположить, но всё ещё убеждаю себя держать язык за зубами. Оно мне не надо. У меня в жизни хватает проблем и без конфликтов с зэками.

- А знаешь, сколько я народу завалил?

Черт. Черт, Алекс, закрой рот и…

- Первый раз одного, - выпаливаю я, забыв об осторожности, - и ещё несовершеннолетним, потому срок дали маленький. Вторая отсидка была на пятнадцать лет, может, четырнадцать, строгого режима, и там уже было четверо. Разбой? А третий раз ты ещё не отсидел, а только сейчас должен. Косишь под убийство в состоянии аффекта, предполагаю, женщина. Не мать, не жена. Тетка? Мотив финансовый, - вздыхаю я. – И завещание составила не на тебя.

Мужчина смотрит на меня с подозрением. Потом издает короткий смешок. И спрашивает:

- Ментовской сынуля?

- Нет.

- Тогда откуда знаешь?

- Вижу, - отвечаю спокойно.

У мужчины на лбу буквально все эти числа написаны, их не заметит слепой разве что. Ну, или мне просто очевидно то, что скрыто от взора нормального человека.

- Экстрасенс, что ли?

- Нет, - повторяю уверенно. – Математик я.

Мой собеседник издает короткий удивленный свист. Второй, который до этого все свешивался с верхней полки, прислушиваясь к нашему разговору, спрыгивает с верхней полки и усаживается по вторую сторону от того, который с заточкой. Тот от страха едва не роняет свою ложку-оружие, встает.

Надо же. А казался таким грозным.

- И что, математик, много чего ты рассказать можешь? – подается он вперед. – Может, нагадаешь, сколько мне лет осталось? А, кукушка? Или петушок?

- Я не экстрасенс. Я не могу предвидеть будущее, - возражаю мягко я. – И я не петушок.

- А кто ты?

Щурюсь. Анализирую, примерно моделирую для себя реакцию мужчин, а потом выдаю холодно:

- Да уж скорее вороненок.

Молчат.

- Знаете Ворона?

Судя по тому, как мужчины переглядываются между собой, как минимум слышали.

- И кто ты ему?

Я подаюсь вперед, повторяю ухмылку, которую регулярно выдает Ворон, когда пытается кого-то напугать, а потом довольно произношу:

- Сын.

Одно короткое слово, кажется, переворачивает все с ног на голову. Я вижу, как стремительно мрачнеют мужчины, а потом один из них тянет:

- Нет у Ворона сына. Только дочка.

- Теперь есть, - качаю головой я.

- Значит, таки нашел он тебя?

- Нашел, - подтверждаю.

На самом деле понятия не имею, где и кого должен был искать Ворон, но понимаю, что в данной ситуации мне лучше просто кивать.

Вижу страх. Во взгляде моих собеседников вспыхивает что-то среднее между ужасом и уважением, как будто они не могут до конца определиться, какую именно эмоцию должны выражать по отношению ко мне. Со стороны это выглядит на самом деле ужасно смешно. Я позволяю себе довольную улыбку, тоже такую, как у Ворона, и задаюсь вопросом, кого же называю своим отцом, что его так боятся люди, сидевшие за убийство. Возможно, подробности – это то, что мне на самом деле знать не надо.

- Так за что тебя, говоришь, сюда упекли? – интересуется тот, что с двумя отсидками за убийство. – Воронова-то сына?

- Убийство шьют, - отвечаю холодно.

- А ты не убивал?

- Нет. Я бы не сделал это так грязно. Но для следователей плохой аргумент, если я расскажу им, как мог сделать это незаметно, не так ли?

Мужчина коротко кивает.

- Захотят – упекут. С-с-сволочи, - шипит он и умолкает, откидывается назад и закрывает глаза. А я продолжаю сидеть на своем месте и сверлю взглядом тот кусок потолка, который вижу с этого места. Вместо того, чтобы бросаться к выходу, колотить кулаками дверь, требовать, чтобы мне немедленно предоставили адвоката или ещё какую-то ерунду, просто жду и считаю. Почему-то мне кажется, что просто так посадить меня не получится, как бы мои дражайшие противники того не пожелали.

В голову ни с того ни с сего приходит Инесса и дурацкая мысль, что её отца, который так упорно нам мешал, больше нет на свете.

Теперь я могу ей помочь. Могу остановить всё то, что начал Канин-старший, помочь ей вытащить бизнес…

Но кто-то же Канина убил.

Не она.

Мне показывали ту раскуроченную палату. Это надо быть последним дебилом, чтобы так грязно убить бессильного по сути своей человека. Лучше уж тогда пристрелил бы или задушил подушкой. А так… Зачем было ломать? Имитировать состояние аффекта и гнев? Или просто демонстрировать собственную тупость?

- О чем думаешь, Вольный?

- Я? – вскидываю голову. – О любимой.

- Красивая?

- Да, - киваю я. – Это её отца убили.

- Это что ты, - хмыкает убийца, - папаню своей ба… - он ловит мой взгляд, - своей любимой завалил?

- Я же уже говорил, что никого не убивал, - холодно исправляю его я. – Это не мои методы. Если бы мне было надо ему отомстить, я бы сделал это иначе.

Отобрал у него все до копейки, а потом сдал бы все его махинации. Но только после того, как вытащил бы из всего этого дерьма Инессу, чтобы она не последовала за своим проклятым папочкой.

Мои сокамерники собираются спросить что-то ещё, но не успевают, потому что я слышу внезапно громкое:

- Воронов, на выход!

Для второго допроса рановато. Я, конечно, поднимаюсь, выхожу из камеры, сопровождаемый холодными, внимательными взглядами, поворачиваюсь к стене, как положено, но пришедший за мной сержантик только отрицательно качает головой и даже, кажется, думает, как бы то извиниться за грубое поведение.

Следователь, который показался мне каким-то начальством, уже ждет совсем рядом. Сообщает мрачно:

- Доказательств вашей вины, Александр Романович, у нас нет. По временным рамкам действительно не сходится. Потому можете быть свободны.

Евгения нет. Очевидно, он был в ужасе от мысли, что меня, заядлого преступника, придется выпустить на волю, потому предпочел отправить сюда одного своего начальника.

- Но я попрошу вас все же не покидать город в ближайшее время. Возможно, нам понадобится вызвать вас для уточнения некоторых деталей. Может быть, вы укажете на потенциального убийцу.

Вот как мы заговорили! Ласково как, однако…

- Конечно, - киваю я, - всегда буду рад помочь, если это, конечно, возможно. Надеюсь, поиски убийцы не затянутся. Это было очень жестоко – так обрывать жизнь больного человека.

А ещё очень глупо и очень бездумно.

Впрочем, мне в какой-то мере даже жаль Канина. Я не хотел, чтобы он умер. Знал, что рано или поздно его сердце всё равно не выдержит, но надеялся, что он успеет хотя бы в суд попасть за все свои прекрасные деяния. И желательно так, чтобы Инесса не была в этом замешана. А просто убить его…

Нет, у человека, который это сделал, была другая цель. Вряд ли он просто мстил. Я видел Канина и четко знаю, что месть в данном случае выглядела бы иначе. Конечно, кто-то мог вскипеть, поддаться на провокацию, но я четко помню: без трех семь вышел из палаты. Через девять-десять минут Канин был убит. Чувствовал он уже себя плохо, задыхался, а значит, не успел бы довести нового посетителя до белого каления.

Да и если идти именно от входа в больницу к палате, то мы бы пересеклись, там нет другой дороги. А вот если ждать нужного момента в каком-то другом месте, та хоть в чертовом больничном шкафу, то, конечно, можно было и не пересечься.

 Осталось только понять, кто именно и с какой мотивацией пошел на преступление. Потому что нести ответственность за то, чего не совершал, я не намерен. Ни перед законом, ни тем более в глазах Инессы. А что-то мне подсказывает, что она вряд ли сейчас захочет со мной разговаривать.

Выхожу на улицу и вдыхаю неожиданно свежий воздух. Удивительно, сначала даже не чувствовал контраста, а там, в СИЗО, оказывается, было душно и мерзко. Сейчас единственное желание – отмыться, хотя провел я внутри не более часа.

Но вышел-то я так рано явно не потому, что следователи внезапно сложили дважды два и поняли, что моей вины в произошедшем нет. Потому ищу взглядом виновника подобного ускорения и натыкаюсь на Ворона. Тот стоит возле своего автомобиля, опирается спиной о дверцу и просто ждет. Водителя и охраны рядом нет, и я понимаю, что Воронов, должно быть, сорвался с работы.

Направляюсь к нему, хотя желания разговаривать особого нет.

Протягиваю руку для рукопожатия.

Он сжимает мою ладонь крепче, чем следовало бы, коротким кивком предлагает занять пассажирское сидение, сам садится за руль и только тогда, когда мы оказываемся изолированы от внешней среды, спрашивает:

- Саша, зачем ты это сделал?

Я поднимаю на него удивленный взгляд.

- Ты всерьез полагаешь, что я убил Канина?

- У тебя был мотив, - следовательским тоном отвечает Воронов. – А ещё у тебя была возможность, Алекс.

- А ещё у меня в голове до сих пор есть мозги, - мрачно отвечаю я. – И они, представляешь, не так уж плохо работают.

- Знал, что выйдешь безнаказанным?

- Если б я действительно убил Канина, - произношу абсолютно спокойно, - то никто и никогда меня бы в этом не заподозрил. Поверь мне, я б рассчитал всё так, чтобы потом даже вскрытие ничего конкретного не показало. Но раскурочить половину палаты, перед этим посветив своим лицом перед медсестрой, поверь, не мой метод. Я его не убивал. Мы просто разговаривали, не более того. Так что можешь не волноваться, - я откидываюсь на спинку сидения и закрываю глаза, - ты гонял адвокатов не для того, чтобы выдернуть убийцу из-за решетки.

Ворон как-то неожиданно тяжело вздыхает.

- Саша, - произносит он, - я бы вытащил тебя в любом случае, чего бы мне это ни стоило. Но мне как-то проще понимать, что ты невиновен.

- Очень рад, - бормочу, - что смог облегчить тебе участь, но только не понимаю, с чего вдруг такая забота? Мы, по сути, чужие друг другу люди.

- Не зарекайся, - усмехается Ворон. – Не зарекайся…