Глава шестнадцатая. Алекс

Указанный Галиной Ивановной дом маячит впереди, и я чувствую, что меня тянет туда, как будто магнитом. Не знаю, как это происходит, но что-то как будто толкает вперед, уговаривает идти быстрее к своей цели. Инесса быстро догоняет меня, касается моей руки, словно озвучивая вопрос: что же случилось? Но ответить я не могу, собственно, потому, что сам не знаю.

Будто ведет что-то. Верил бы в мистику – сказал бы, что голоса какие-то зовут, но понимаю: интуиция, смешанная с тем, что мне уже известно, просто указывает на человека, который может рассказать что-то большее, раскрыть правду.

- Думаешь, он знает что-то о моем отце? – спрашивает Инесса.

- Думаю, да, - отвечаю коротко ей.

- Но Галина Ивановна его не вспомнила.

- Вряд ли представлялся.

- Считаешь, это был его ребенок?

- Нет, - возражаю я. – Боюсь, это был ребенок Ворона.

Инесса замирает, шокированная, посреди дороги.

- В смысле?

- У Ворона, помимо Карины, был сын. Умер родами. Его жена едва умом после того не тронулась. И Ворон не один раз говорил, что с твоим отцом его связывает одна очень плохая история, - слова даются мне тяжело, я выталкиваю их из себя, как нечто чужеродное, и понятия не имею, откуда взялся этот ужасный ком в горле и почему мне так трудно рассказывать обо всем Инессе. – А жена Ворона, если ты помнишь, хрупкая блондинка. Может быть, это её ребенок здесь умер?

- В такой глуши?

- Да не глушь это, Инесса. Районный центр, - усмехаюсь я. – И роддом вроде бы хороший. Почему нет? Не дома ж ей рожать, как моей матери неадекватной?

История, которую каждый раз с гордостью рассказывал отец, в очередной раз напиваясь – сама родила! Сама, без посторонней помощи! А что потом вроде как со скорой в больницу забрали, так это ей не помешало, потом ещё рожала.

Одна беда, вздыхал он постоянно, сынок родился на всю голову больной. Видать укололи что-то в больнице и испортили ребенка, в науку лезет, вместо того, чтобы делом заниматься. Водки не пьет…

Встряхиваю головой.

Думать о моих родителях – опасная затея. Лучше не пытаться, иначе слишком много дурного лезет в голову. К тому же, сейчас не время. Сначала надо разобраться с Каниным и его странными секретами, а потом уже… Вот только мне не дает покоя то короткое «вороненок», написанное острым, злым, как сам Канин, почерком. Что-то же Канин хотел этим сказать. Но я гоню от себя дурацкие мысли, то и дело вспыхивающие в голове. Не стоит об этом думать. Не надо оно мне. Лучше просто пройти этот этап, действуя наверняка, а вопросы задавать себе после. В какой-нибудь другой жизни. Вопрос в том только, что хочется озвучить их уже сейчас, было б кому.

Мы с Инессой быстро доходим до покосившегося, старого дома. Он явно в аварийном состоянии, даже и не скажешь, что не такой и старый, и я невольно вспоминаю свою однушку. В сравнении с вот этим я живу просто в хоромах, нечего и жаловаться.

- Первый подъезд? – уточняет Инесса.

- Да, - направляюсь к нужной двери.

Ступеньки, ведущие на крыльцо, битые, упасть – раз плюнуть. У Инессы прямо из-под каблука выскакивает очередной осколок бетона, и я едва успеваю её поймать. Прижимаю к себе, замираю на несколько секунд, вдыхая легкий аромат её духов, но выпускаю

- Если неприятно, могу сходить один.

- Нет уж, - отказывается Инесса. – Сначала ты сходишь один, а потом ещё что-нибудь случится, и я буду себя корить за то, что отпустила. Пошли вместе. Ничего со мной не случится, если я один раз в жизни посещу подъезд старее, чем я сама.

Увы, но дело не в том, что дом старый. Я видел немало домов, построенных в семидесятых, шестидесятых или даже в пятидесятых-сороковых годах. Домов с чистыми, красивыми подъездами и приветливыми людьми. Может, они не миллионеры и живут не слишком богато, но не это определяет человека. Здесь же часть квартир давно уже опустела, на третьем этаже одна даже зияет дырой вместо двери. Дом, очевидно, в аварийном состоянии, под снос, и до пятого этажа мы добираемся уже с трудом, едва не свалившись по пути на ступеньках.

В пятнадцатой квартире никого не оказывается. А вот дверь четырнадцатой похожа на настоящую рану, вся исцарапанная, измазанная. Звонок не работает, и я стучу носком туфли. Грохот стоит на весь подъезд, но ругаться, очевидно, некому, потому что жильцов здесь осталось столько, что можно пересчитать на пальцах одной руки.

Дверь распахивается, и на пороге застывает старик. Ему, наверное, уже за семьдесят, и он действительно спился. Весь сморщенный, иссушенный, сутулится, к земле жмется. Затравленный взгляд водянистых глаз пугает, рот больше на рану похож – губ не видно, а с одной стороны шрам тянется тонкий. Виталий Андреевич, медик, акушер-гинеколог, выглядит как проекция моего папаши на не слишком далекое будущее.

Он открывает беззубый рот, чтобы что-то сказать, но смотрит на меня безжизненными глазами и как будто видит чудовище. Отшатывается, втягивает воздух с хрипом и – господи, что водка творит с людьми! – едва слышным голосом испуганно произносит:

- Ты за мной, Ворон?

Нас путают уже не впервые, но я каждый раз вздрагиваю, когда меня так называют. Почему-то моментально вспоминается Елизавета Михайловна с её испуганно-радостным «сыночек», и я, вместо того, чтобы отрицать, киваю.

- За тобой.

- И ты, - Виталий Андреевич смотрит на Инессу, которая прячется у меня за плечом и вся сжимается, явно жалея, что вообще сюда пришла. – Выходил он тебя, да? Ворон, - «р» у мужчины выходит такое жалкое и шепелявое, что меня аж передергивает, - не надо ей того слушать. Давай я тебе расскажу. Только ты пристрели меня потом. Не мучай. Просто пристрели…

Я ожидаю, что Инесса испугается и поспешит уйти отсюда, воспользовавшись первой же возможностью, но она упорно качает головой.

- Он не убийца, - решительно заявляет она. – Я тоже буду слушать.

Мужчина как-то странно косится на неё, но не успевает возразить. Инесса решительно делает шаг вперед и толкает его в плечо, буквально запихивая в квартиру. Перешагивает порог, первой заходит на эту территорию алкоголизма и жуткой вони, и осторожно идет вперед, переступая через пустые бутылки и стараясь не кривиться.

Виталий Андреевич плетется следом, как будто приговоренный к казни, я иду за ним. Картина выглядит плачевно, и я не могу избавиться от мысли, что упадок слишком страшный, как для медика. И ведь Галина Ивановна говорила, что хороший был врач. А у него дома настоящий алкогольный склад – бутылки, полупустые, полные или с остатками на самом донышке, то тут, то там.

Совсем уж пустых нет, очевидно, он сдает их, чтобы потом на эти деньги покупать ещё.

Воняет гнилью. Я вижу, как брезгливо кривится Инесса, останавливаясь на кухне. Присесть она не решается, хотя хозяин дрожащей рукой указывает ей на свободный.

Мы останавливаемся с Инессой у самого чистого участка стены, и я ловлю себя на том, что сравниваю этого мужчину со своими родителями. Что-то общее определенно есть. Запах алкоголя такой же стойкий, а ещё похожие глаза. Только мои родители – пьяницы с незамутненным сознанием, пьют, потому что им хочется, и плевать они на все хотели. А глядя на этого мужчину, я ловлю себя на мысли, что должна же быть какая-то причина.

- Я думал, - сознается Виталий Андреевич, - ты меня сразу пришибешь. Ты чего так долго не приходил, Ворон? Я тебя ждал.

Я с трудом разбираю, что он шамкает. Речь у мужчины невнятная, наверное, из-за выпавших зубов, да и сам он так выдавливает из себя звуки, будто за каждый лишний его кто-то будет бить. Цедит слова сквозь тонкие, пересохшие губы, сам выглядит так, словно его бесконечно мучает жажда, а потом припадает к бутылке водки, первой подвернувшейся под руку.

- Ждал, - подгадываю, когда Виталий Андреевич делает большой глоток, и с каким-то мстительным удовольствием наблюдаю за тем, как он закашливается и едва не роняет бутылку, - что у тебя совесть проснется. Но нет… Очевидно, нет её у тебя.

- Есть, - повернувшись, сверкает подобно загнанному зверю глазами Виталий Андреевич. – Есть у меня совесть! Если б я такой бессердечный был, я бы… Я бы знаешь где был? Да я бы…

- Ты уверен, что тебя остановила именно совесть? – наугад бью я. – Совесть, а не страх передо мной. Перед тем, что я сгною себя заживо? Так ты отлично справился с этой задачей сам, мне не пришлось даже марать руки.

Я невольно копирую манеру Ворона, представляю, что такому жалкому человеку заявил бы он. Слова слетают с языка легко, но они оказывают совсем неожиданный эффект на моего собеседника – тот весь скукоживается и руки поднимает, то ли чтобы уши зажать, то ли чтобы сдаться, хотя я вроде как без пистолета.

- Я хотел сказать, - бормочет Виталий Андреевич, и его голос с каждой секундой звучит всё тише и тише, будто любое новое слово выпивает из него силы. – Хотел… Правду… Но он мне не разрешил. Сказал, что смерть мне будет, как только рот открою. Понимаешь? Все хотят выжить. Все хотят себе счастья. А до счастья чужих им дела нет!

- Когда нет дела, его не ломают.

Простая фраза подобна эффекту взорвавшейся бомбы. Виталий Андреевич начинает махать руками, словно отбивается от кого-то, хотя мы с Инессой стоим на месте и даже не прикасаемся к нему, потом зажимает всё-таки уши.

- Замолчите, - бормочет он. – Замолчите наконец-то. Я что, недостаточно намучился, что вы опять сюда пришли? Зачем?!

Он всхлипывает, но слез нет. Мне кажется, этот сухой, измученный жизнью старик уже и плакать-то не способен, хотя его узкие плечи дрожат, руки ходуном ходят, и он обхватывает себя, словно пытается защититься, и стоит, как вкопанный.

Потом поднимает на меня осторожный взгляд. Я молчу. Жду, пока что-то сделает сам. Мне почему-то кажется, что такая политика выжидания пугает его гораздо большее, чем все возможные угрозы – и я, наверное, прав. Потому что мужчиной вновь начинает трясти, и он, ведомый собственными эмоциями, вряд ли способен себя контролировать. Молчит несколько минут…

А потом, набравшись сил, наконец-то выдыхает:

- Жив твой мальчик, Ворон...

- Что? – переспрашиваю я.

Инесса молчит, хотя она, очевидно, исполняющая сейчас роль Елизаветы, вроде как должна реагировать очень бурно. Но я чувствую, что эта история куда больше меня касается, чем её семьи, потому не свожу взгляд с бывшего гинеколога и требовательно смотрю на меня, надеясь на то, что сейчас услышу хоть какие-то внятные ответы на все те бесконечные вопросы.

Старик дрожит. Он хватается за бутылку водки, но под моим тяжелым взглядом так и не решается её взять. Потом даже не садится, а просто падает на стул, роняет руки – они безвольными плетями висят вдоль тела, - и смотрит в стену.

- В девяносто четвертом, - он облизывает пересохшие губы, кончиком языка трогает начало шрама, - зарплату опять задерживали, голодно было. Медики недополучали, как и все остальные, хоть зубы на полку. Но я просто делал свою работу! Делал и делал, и эти дети, вечно голодные дети…

Он шмыгает носом.

- И тут приезжает мужчина какой-то, говорит, привез коллегу, на какой-то деловой встрече девушке дурно стало, рожает. На девятом месяце, а сама такая худенькая, аж светится. Едва живая, - глаза Виталия Андреевича становятся совсем пустыми, и он утопает в том жутком прошлом, когда своими руками невольно сломал чьи-то жизни. – Мы её в родзал. Тяжело рожала, с трудом, а ребенок – мальчик, - родился здоровым. Сильным… Твой, - тыкает в меня пальцем, - твой мальчик! Глаза синющие, насыщенные такие… Такие, как твои.

Мне хочется зажмуриться и зажать уши руками.

- Это был Канин, с моей женой?

- Светлый такой, - кивает Виталий Андреевич, будто не понимает, что я – не Ворон, что я младше его на четверть века и…

Черт.

- Май был. Первая половина мая. Жара такая. А девчонку лихорадило. И больницу лихорадило. К нам поступила дура одна, которая вздумала дома рожать. Обвитие, там кесарево надо было делать, а она сама, ещё и без медиков, пьяная… Баба какая-то деревенская. Не первый. Когда привезли, оказалось поздно, ребенка мертвым вытащили. Тоже мальчик. Слабенький, мать, видать, пила сильно…

Виталий Андреевич передергивает плечами, а потом тянется за новой дозой. Хватает бутылку, жадно пьет, пытаясь каким-то образом погасить жажду. Роняет её, и дешевая водка растекается лужей по полу. Звенит стекло, но я не реагирую на посторонние звуки.

- А потом он, тот, что привез её, сказал: подмени детей. А он заплатит. Хорошо заплатит, - Виталий Андреевич дергается. – Дома есть нечего было! Мышь в холодильнике повесилась! Зарплату не платили!

- И ты подменил детей.

Он вздрагивает, как будто я бью его кнутом, поднимает на меня свой водянистый и бессильный взгляд, а потом коротко кивает.

- Да, - подтверждает он севшим, уставшим голосом. – Я подменил детей. Подумал – да черт с ним, там же тоже какие-то родители будут. А эта девочка, мы все не сомневались, сконает. А потом ты приехал, и я понял, что совершил ошибку. Я думал поменять все обратно! Но он, он сказал мне, что закопает меня и всех моих близких, если я хоть слово мяукну. Я боялся. Я думал тебе рассказать! – Виталий Андреевич втягивает голову в плечи. – Но те деревенские забрали ребенка и уехали, и я подумал – пусть так будет. Как-нибудь оно… Стерпится… Молодые, родите другого…

Он шатается взад-вперед, хватается пальцами за воздух, словно таким образом надеется удержать баланс. И мне до ужаса хочется схватить его за горло и вышвырнуть в окно. Чтобы стекло разлетелось в стороны, и его тело оказалось на земле. Перед глазами почти вспыхивает соответствующая картина, и я чувствую, как Инесса хватает меня за руку, останавливая.

- Не нужно, - тихо говорит она. – Ничего не вернуть уже.

- Убей меня быстро, - просит Виталий Андреевич. Сползает со своего стула и плюхается на колени, хватает меня за штанину своими грязными пальцами. – Убей меня быстро! Я всё сделаю! Я все тебе расскажу! Хочешь, я скажу, как их звали? У меня где-то было. Я все тебе расскажу! Твой мальчик должен быть в порядке… Ты…

- Заткнись, ничтожество, - я едва сдерживаюсь, чтобы не ударить его ногой посильнее, так, чтобы отлетел к противоположной стене. Но он не унимается, все упорно хватается за мою одежду, цепляется, не хочет отпускать. Как бы я ни старался, не разожмешь пальцы, не избавишься от этого человека, жадно впившегося в меня. Пьявка.

- Ну а что мне было делать?! – пытается оправдаться бывший врач. – Мне деньги нужны были, понимаешь ты, нет? Нам зарплату не платили, нам…

Я наклоняюсь, хватаю его за подбородок, заставляя поднять голову и смотреть мне в глаза. Молчу несколько секунд, потому что в выцветшей радужке вижу, сколько ему осталось. Обратный отсчет неумолим, и мне кажется, что часы тикают у меня в голове, напоминая: надо быть сдержанным. Этот человек слишком слаб, чтобы нести ответственность за все то, что он наделал.

- Ты знаешь, - тихо, но внятно произношу я, зная, что каждое слово будет как гвоздь по живому, - что они с этим ребенком сделали?

- Они же… родной…

- Знаешь, что они ему как-то случайно чуть спину не перебили? – спрашиваю. – Знаешь, что в доме жрать нечего было, потому что папаша пьет, не просыхая, и мать следом за ним? Знаешь, сколько она ещё нарожала? А знаешь, что у неё потом ещё один ребенок умер, потому что она ещё раз дома решила, и её потом вытаскивали с того света, а дети вынуждены были по деревне с протянутой рукой ходить, потому что дома на лечение ни копейки не было? А она потом опять запила, и плевать она хотела на то, что её с того света выцарапали? Знаешь? Родной? Знаешь, что такое быть родным, когда твои родители не просыхают и ведут себя, как животные? Когда хотят, чтобы ты подох, и вслух тебе этого желают, когда понимают, что вырастили что-то другое?

Я отпускаю его, брезгливо вытираю руку о валяющееся на столе относительно чистое полотенце и, не прощаясь, тяну Инессу к выходу – лишь слышу, как до меня доносится чужой утробный вой. Как будто в каком-то разлагающемся животном временно просыпается человеческая совесть. Но ничего. Любая совесть умолкнет, если её хорошо сдобрить водкой, не так ли?

Мы буквально вылетаем прочь из этой пропитой, завонявшейся квартиры, и я ловлю себя на мысли, что Ворон отомстил Виталию Андреевичу уже тем, что ничего плохого ему не сделал. Просто позволил жить дальше, наслаждаться свободой. Но денег Канина оказалось недостаточно для того, чтобы окончательно убить совесть.

На чужом несчастье, говорят, счастья не построишь – но то, во что превратилась жизнь Виталия Андреевича, некогда успешного медика, уж точно мало на счастье похоже. Пропитый насквозь, грязный, отвратительный, он влачит свое жалкое существование и не умер ещё до сих пор только по той причине, что ему на то силы воли не хватило.

Но даже после смерти ему облегчения не будет. Если рай и ад существуют, то нет сомнений, куда ему будет выстелена дорога.

Я останавливаюсь уже у самой машины. Буквально падаю на сидение и вижу, что Инесса стоит рядом, вместо того, чтобы обойти автомобиль и занять свое место.

- Мой отец – настоящее чудовище, - шепчет она.

- Он же знал, - я закрываю глаза. – Понимаешь? Он с самого начала знал, кто я. Мы с Вороном до чертиков похожи. Дата рождения, мать его, совпадает!

Инесса молчит.

- Он знал об этом, - повторяю я уже в третий раз, не в силах смириться с этой мыслью. – Ещё тогда, в университете, когда я считал его едва ли не божеством, которое подобрало несчастного студента и решило помочь ему развиваться в науке. Не зря в личное дело полез, наверное, уточнял, все ли совпадает. И ему даже не хватило совести просто оставить меня в покое. Просто не лезть… Он настолько жаден, что решил… Решил что? Ещё раз руки нагреть? – бью кулаком по рулю. – Черт возьми, да как так можно?! Мы же живые, мать его, люди, живые!

Все услышанное не укладывается в голове. Зато картина почти сложилась – аж гадко от всех тех выводов, которые я сейчас могу сделать о человеке, которого когда-то считал великим ученым, путеводной звездой на собственном небе. А эта путеводная звезда просто выдрала меня из рук моих родителей, заставила их страдать четверть века.

И я прожил всю свою жизнь не в любящей семье с нормальной, хорошей матерью, с отцом, которому важна судьба его ребенка, а с двумя отбросами общества, которые дальше своего носа и бутылки водки никогда и не видели. Я даже не могу быть им благодарен за то, что подняли на ноги – язык не повернется. Кормили, поили, перебили спину, да так, что пришлось делать операцию на позвоночнике, отличная судьба! Но мне и ненавидеть их как-то стыдно. Моя судьба, в конце концов, предназначалась не мне, а мертвому мальчику, который уже двадцать пять лет лежит в могиле. Похороненный Шурик Волько, которому даже цветов никто не принесет, потому что тот, кто сыграл его роль, с этим справился очень плохо.

- Ненавижу, - рычу я. – Будь ты проклят!

- Алекс…

Я поднимаю на Инессу взгляд и с удивлением вижу, как она отшатывается от меня. Наверное, я сейчас на какого-то демона похож, а не на живого человека. Глаза, налитые кровью, и единственное разумное желание, которое я могу вычленить из потока собственных мыслей – это искреннее желание кого-нибудь убить.

Но Канин уже лежит в земле. Хорошо спрятался.

Я б на месте Ворона…

Убил бы его.

- Вот почему он так перепугался, - шепчу я себе под нос. – Потому что он понял, что Ворон может обо всем узнать. В подробностях. Раскопать эту чертову историю. И вот почему у него инфаркт был, когда он сообщение в газете увидел. Потому что он убил Воронова-младшего целых два раза, а тот всё равно умудрился вернуться…

Я медленно, но верно успокаиваюсь. Ощущения отвратительные, как будто из души вырвали что-то очень важное, и теперь там пусто-пусто. И пустота эта стремительно наполняется спокойствием. Я уже не трясусь и начинаю осознавать реальность. Понимаю, что ни Инесса, ни Славик, ни даже её мать ни в чем не виноваты. Канин разыграл всё это, как по нотам, а сам спрятался на том свете.

Ну, или кто-то помог ему спрятаться.

- Меня ты тоже ненавидишь? – нарушает хрупкую, только-только воцарившуюся тишину Инесса. – За то, что я – его дочка?

- Нет, - качаю головой я. – Не говори глупостей, - я поворачиваюсь к ней, выхожу из автомобиля и рывком прижимаю к себе, утыкаюсь носом в её светлые волосы, пытаясь таким образом найти в себе силы быть спокойным и действовать до конца, а не остановиться на полпути. Нельзя дать себя сломать. Это то, чего хотел бы Канин, но я не могу позволить ему просто так вытереть о собственную жизнь ноги. Он уже достаточно раз воспользовался моей семьей, как половой тряпкой.

Инесса обнимает меня в ответ, и я как-то отстраненно думаю, что ей бы не стоило все то слышать. Может быть, так ей бы было легче. Но шила в мешке не утаишь, а человек, который её жизнь ломал так же увлеченно, как и мою, уже лежит в могиле и ничем помешать-то, по сути, не может.

- Мне надо к Ворону, - тихо произношу я. – Все узнать, поговорить… Теперь, когда мне все известно, ты же понимаешь, это особенно важно.

- Понимаю.

- И тебе туда пока приезжать не стоит.

Я не знаю, насколько хорошо Ворон держит себя в руках, но рисковать Инессой не намерен. Она слишком прекрасная девушка, чтобы я позволил кому-то навредить ей из мести её отцу.

- Отвезу тебя домой, - принимаю решение я. – Потом поговорю с Вороном и вернусь. Хорошо?

- Хорошо, - подтверждает она коротким кивком. – Только будь осторожен, пожалуйста. Я не хочу тебя потерять.

Я приникаю к её губам на какие-то несколько мгновений, наслаждаясь теплом её тела, как своим последним оплотом, а потом отпускаю. Понимаю, что тянуть нельзя. И меня как будто толкает что-то вперед: наконец-то разорвать ту паутину, которой опутана моя жизнь, чтобы посмотреть, как оно – быть нормальным, а не существовать где-то на грани между человеком и куклой, в которой не хватает как минимум нескольких деталей.