Глава девятнадцатая. Инесса

Душно и хочется пить. Это первое, что я понимаю.

Открыть глаза все ещё не могу. Голова болит ужасно, во рту пересохло, и я чувствую себя так, как будто меня просили одну умирать посреди пустыни. С места сдвинуться не могу, потому что к ногам и к ругам привязали тяжелые гири, а я сама – бессильная, не евшая ничего уже много дней подряд. Плохо и страшно, но звать на помощь мне некого, остается только хрипеть, надеясь, что я смогу кого-то позвать.

Но вместо крика с уст срывается только жалкое шипение, а я чувствую себя ещё более уставшей. Состояние такое, словно успела умереть, а теперь прихожу в себя в аду, жарюсь на персональной сковородке. И это не просто неприятно. Это отвратительно.

С трудом открываю глаза. Понимаю, что действительно лежу – и смогу смотреть только вверх.

Единственное, что вижу – совершенно не информативный потолок.

Пытаюсь повернуть голову, осмотреться. Получается плохо. Тошнит, во рту становится ещё суше, но зато я понимаю, что живая.

Привстать на локтях не получается. Тело слабое и не слушается, а одна рука неестественно вывернута. Дергаю ею и понимаю, что на ней наручник.

С трудом выворачиваю голову так, чтобы его увидеть.

Смешно. В фильмах обычно привязывают веревками или приковывают полицейскими наручниками, это хоть выглядит угрожающе. А тут моё запястье сковывает кислотно-розовое нечто. Ещё и пушистое. Я едва сдерживаю смех, когда вижу искусственный мех, которым обтянуты наручники.

Ноги и вторая рука свободны. Я одета – уже хорошо. Пытаюсь сесть, но плечо сводит, и опять падаю обратно на жесткий пружинный матрас. Подушки тут нет, а от покрывала несет мышами. Дом выглядит как заброшенный, и я предполагаю, что здесь действительно очень давно никто не жил.

С третьей попытки мне удается принять вертикальное положение. Я отползаю к изголовью кровати, чтобы придать руке естественное положение, и с облегчением выдыхаю – так болит меньше. Глаза щиплет, тяжело дышать, но я встряхиваю головой и убеждаю себя, что не время для жалости. Потом буду думать о том, какая я несчастная.

А пока что надо выжить.

Просто выжить.

Закрываю глаза и шумно втягиваю носом воздух. В голове немного проясняется, и я восстанавливаю картину случившегося.

Что было в той воде? Я практически уверена в том, что меня отравили, и почему-то не сомневаюсь, что замешан в этом Кразин. Чертов Артем! Не надо было ему доверять. И надо было заставить маму пообещать, что она больше никогда не позовет его в наш дом. Впрочем, о чем это я? Разве моя мать когда-нибудь слушала кого-то, кроме своего мужа? Плевать она хотела на всё то, что я бы ей сказала. Поступила бы по-своему, и точка.

Ей же лучше знать.

Вздрагиваю, но напоминаю себе, что сейчас не лучшее время для ненависти. Мне надо понять, где я.

Слезаю с кровати, пытаюсь выглянуть в окно – благо, оно недалеко, и мне хватает длины собственных рук, чтобы дотянуться до подоконника и даже посмотреть, что там.

Лес.

И ни малейшей надежды на то, что если я сейчас буду орать и звать на помощь, то кто-то прибежит. Скорее только накличу беду на свою голову. Если я ещё жива, значит, для чего-то нужна моим похитителям, вне зависимости от того, кто это, Кразин или какие-то другие люди, которые просто меня ему заказали, или как это ещё понимать?

А жизнь у меня одна. И лучше её беречь.

Я медленно возвращаюсь на место. Забираюсь обратно на кровать, подтягиваю колени к груди, сдвигаю наручники так, чтобы хоть не натирали запястье, откидываюсь назад, чтобы упереться спиной о стену, и убеждаю себя не плакать. Вместо этого осматриваюсь, чтобы понять, что это за домик. Пытаюсь найти что-нибудь мелкое вроде иглы или шпильки, чтобы можно было поковыряться в замочке наручников, но безуспешно.

Место явно нежилое. Кровать эта застелена такое впечатление что лет десять назад, на столе лежат какие-то дохлые мухи и пожелтевшая от времени некогда белая салфетка. Стул выглядит так, словно готов рассыпаться от времени. Электричество тут то ли было, то ли есть – я вижу шнур, торчащий прямо из потолка, вкрученную в гнездо лампочку. Выключатель вон на противоположной стене, но вряд ли я б рискнула на него нажать без страха получить удар током.

Пытаюсь вспомнить, что ещё знаю. Сломать себе руку, чтобы высвободить её из наручников? Очень мило, но я как-то не готова к таким подвигам и к самостоятельному выбиванию суставов, к тому же, толком не знаю, как это делается, точно что-то не так, и потом буду только мучиться от боли, а спастись не спасусь.

Расслабляю запястье, но моя рука оказывается недостаточно тонкой, чтобы пролезть в узкое отверстие. Может, и получилось бы, если б не этот дурацкий розовый мех.

Скрипит дверь, и я моментально напрягаюсь, понимая, что от будущих нескольких минут и от какого-то разговора, который, наверное, должен состояться, зависит моя жизнь.

- Ну что, - слышу знакомый голос, - пришла в себя наконец-то? Вот и замечательно. Как раз сможешь подписать бумажки.

Поворачиваю голову и вижу Кразина. Ему приходится пригнуться, потому что дверной проем слишком низкий, да ещё и довольно узкий, но Артем, увы, там не застревает. А было бы неплохо, между прочим, если б он не смог пройти дальше. Потому что общаться с ним с глазу на глаз я вот как-то совершенно не готова.

Почему-то я уверена, что никаких адекватных требований не услышу. Не знаю, способен ли вообще Кразин здраво думать головой, или она у него на плечах только для того, чтобы в неё есть, но как-то проверять на собственной шкуре не очень хочется. Будет гораздо лучше, если он сейчас просто меня отпустит, но…

Нет, даже логика Кразина работает лучше. Не стал бы он кого-то выкрадать, чтобы потом просто выпустить.

А это именно похищение.

- Очухалась уже, - грубо бросает он, нисколечко не пытаясь притвориться всё тем же ласковым и влюбленным. Видать, понял, что задурить мне голову не получится, потому говорит откровенно.

Жаль только, что откровения у Кразина далеки от приятных.

- Ты подмешал мне что-то в воду?

- Я хотел решить всё по-хорошему, - вскидывается Артем, как будто я только что в чем-то его обвинила. – Ты сама до этого всего довела! Сама и виновата!

Да, конечно, я сама подлила себе какую-то гадость в графин, напилась воды, потеряла сознание, провалялась без сознания. Потом сама же вынесла бездыханное свое тельце на улицу, утащила куда-то в лес, а скорее, на машине увезла, приковала к кровати, а теперь под дулом пистолета заставляю делать мне какие-то гадости.

Но вслух я этого не говорю, потому что знаю: ничем хорошим моя язвительность для меня не обернется. Потому держу язык за зубами и спокойно дожидаюсь, что же ещё скажет Кразин.

- Я думал, - кривится он, - мы с тобой поженимся, будем нормально жить, но нет же, ты решила в самую последнюю секунду крутить хвостом!

На всякий случай опять отвечаю молчанием. Понимаю, что любая неосторожная фраза может стать для меня последней. Кразин уж слишком демонстративно крутит в руках нож, а потом кладет его на всё тот же напоминающий кладбище для мух стол.

- Теперь у тебя, Канина, два варианта развития событий. Первый: я перережу тебе горло, и никто тебя тут не найдет.

Не возражаю. Не найдет так не найдет, мне с перерезанным горлом будет наплевать, была ли свершена справедливая месть. А вот этим ножом если поковыряться в замке наручников, то, наверное, и открыть можно. Хотя у Артема наверняка есть ключ, в каком-нибудь из карманов точно лежит.

Это же он меня пристегнул.

- А второй? – уточняю на всякий случай, прекрасно понимая, что если Кразин уже решился на похищение, то он однозначно готов довести дело до конца.

Хотя…

Способен ли он убить?

- Второй? Ты подписываешь сейчас бумажку, благодаря которой всё твое имущество и бизнес переходят мне. Потом появляешься у меня под присмотром, показываешь, с каким огромным удовольствием ты это сделала. И куда-то уезжаешь. Далеко-далеко. Делаешь так, чтобы от Инессы Каниной и следа не осталось. Я дам тебе немного денег. Признают тебя погибшей, поживешь где-нибудь…

Я смотрю на него и понимаю, что план этот шит белыми нитками. Всё то, что он описал, никак не может завершиться в пользу Артема. И я не настолько наивна, чтобы ему поверить. Достаточно мне поставить свою подпись, как он моментально меня убьет. Вне зависимости от того, насколько успешными потом будут его финансовые махинации, мне к тому моменту уже не жить.

Проклятье! Надо было увязаться с Алексом! Упросить его забрать меня с собой! Сейчас Ворон мне кажется добрым и милым человеком в сравнении с Кразиным.

- Ты ещё думаешь? – напоминает он о себе. – Или, может быть, всё-таки раздуплишься и изволишь черкнуть автограф?

Он берет со стола какие-то бумаги, которые я до этого не заметила, и машет ими у меня перед носом. Надо бы попросить почитать, но, собственно говоря, какая мне разница, что там написано? Если я узнаю, что Канин – последний дурак, то как мне это поможет? Черт с ними, с деньгами, но если бы отказ от них мог помочь спастись!

И чем я только думала, когда предлагала ему сделку? Знала же, что Канин гнилой, отвратительный человек, но всё равно так сосредоточилась на сражении со своим папенькой, что на Артема и его выверты даже внимания не обращала. А надо было присматриваться. Может быть, если б послала его чуть раньше, а охрану подбирала чуть лучше, ну, и маме вдолбила бы в голову, что так, как поступает она, делать нельзя, то и Канин сейчас не угрожал бы мне перерезанным горлом.

Хотя…

- А ты уверен, - с вызовом спрашиваю я, в какую-то секунду просто наплевав на осторожность, - что в самом деле сможешь убить человека?

- Будешь артачиться – завалю, - грубо заявляет мне Кразин. – Можешь даже не сомневаться!

Голос его звучит решительно, как будто у него в этих делах немалый жизненный опыт. И меня будто током прошибает от осознания того, почему Артем так уверен в своих силах.

- Это ты, - шокировано выдыхаю я. – Это ты убил моего отца!

Улыбка Артема не кажется мне безумной. Просто злой. Да и у самого него если с мозгами и есть проблемы, то именно в плане тупости и жадности, а не в плане адекватности. Смотрю на Кразина и понимаю: так сильно в людях я ещё никогда не ошибалась. И не ошибусь больше, потому что, скорее всего, он будет последним человеком, с которым я разговаривала.

Если не придумаю, как выкрутиться.

- Дошло, - он встает со своего места. – Надо же! А я всё думал, когда они бегали вокруг этого Воронова, его обвиняли, когда они по сторонам оглянутся? Но мне плевать было. На меня никто и не думал. Мы же с тобой такая чудесная пара, а с Игорем Петровичем я в чудесных отношениях! Чтоб ты знала, я ещё с дня смерти твоего отца знал, что твой экс-женишок жив.

- Откуда?

Мне не хочется знать о том, как умирал мой отец, но, с другой стороны, если это может отвлечь Артема, то не должен ли папенька хоть фактом собственной смерти помочь мне выпутаться из этой отвратительной ситуации?

Надеюсь, что как-нибудь совладать с происходящим мне всё же удастся. Потому что сейчас в самом деле патовая ситуация.

Если Кразин – убийца, то мне вообще положительный исход не светит. Ни при каких условиях.

- Я ж в больничку к нему в этот день приперся, - сообщает Артем. – Думал, что поговорю с ним, мол, такие дела, надо на тебя надавить, чтобы ты посговорчивее стала, поскорее замуж за меня вышла. Только я не хотел, чтобы кто-то, а тем более ты, узнал об этой встрече. Пришлось вывести из строя систему видеонаблюдения. И проникнуть через черный ход.

- Звучит-то как гордо, вывести из строя! – не выдерживаю я. – Что ты сделал, Кразин?

- Питание отрубил. Надел медицинский костюм, перчатки, пошатался немного по клинике, никто меня толком и не заметил. Пошел, дернул рычаг, ничего сложного. Генератор не подключен к системе видеонаблюдения.

Поразительно. Оказывается, мозгов Кразина вполне достаточно для того, чтобы продумать жестокое убийство. Его бы инициативность, да в мирное русло, может быть, и бизнес Паука был бы не в таком ужасающем состоянии.

Вот только язвлю я, хоть и мысленно, от отчаянья. Понимаю, что осталась один на один с убийцей, которого ни капельки не волнует то, что он лишил жизни другого человека.

- Пришел я, значит, к твоему папаше на разговор, а он мне бормочет о том, что «Вольный вернулся» и что «он этого так не оставит». Ну, я попытался потребовать, чтобы он настоял на нашей свадьбе, и знаешь, что мне твой отец сказал?

- Понятия не имею. Ты ж камеры отключил.

- Заявил, - фыркает Кразин, - что я опоздал на десять минут. До того у него, оказывается, был свет твоих очей Алекс, живой. Что он выжил после операции, а теперь будет целенаправленно возвращать своё, ну, и тебя заодно. А ещё, представляешь, заявил мне, что я тупица и ни на что не способен, и лучше уж его зятем будет Вороненок, а не такой дурак, как я.

Убийство в состоянии аффекта?

- Ну, - продолжает Артем, - а я сложил два и два и подумал, что если твоего папаши не станет, ты же станешь наследницей всего его бизнеса. Он же на тебя завещание вроде переписал. А тут недавно от него лютый враг выходил, всё такое. Ты же говорила, что твой отец без аппаратуры и нескольких минут не продержится. Вот я там всё и отключил.

Просто хладнокровно отключил.

Меня шокирует его циничное заявление. Ни раскаянья, ни попыток хотя бы притвориться, что мой отец довел его до этого. Папа мог. Он и на убийство мог кого-то толкнуть, просто потому, что решил таким образом поставить точку в собственной жизни, но ещё и кому-то отомстить. Но я точно знаю, что отец был не в том состоянии, чтобы устраивать такие провокации. А ещё я понимаю, что Кразин только что абсолютно честно признался мне в убийстве.

Есть ли у меня ещё хотя бы малейший шанс выйти отсюда живой? Боюсь, что ни одного. После таких признаний мало кто хорошо заканчивает. И я не настолько наивна, чтобы верить, что Канин просто так меня отпустит.

- Слушай, допустим, я подпишу…

- Не допустим, - возражает Артем, - а подпишешь.

Нельзя позволить ему считать, что это мой единственный вариант.

- Допустим, - с нажимом повторяю я, - я подпишу этот документ. Какие будут гарантии, что потом ты дашь мне возможность спокойно жить дальше? Когда мне уже будет нечего отдавать? Где гарантии того, что ты меня не убьешь.

Кажется, этот вопрос он не предусмотрел.

- А нет никаких гарантий, - зло заявляет он, в два шага преодолевая разделяющее нас расстояние.

В руках Кразина сверкает нож. Он склоняется ко мне, прижимает лезвие к горлу и шипит:

- Подписывай, если не хочешь, чтобы единственной пользой от твоих денежек был дорогой гроб. И то, если твое тело найдут.

Глаза его наливаются кровью, зубы сжаты – Кразин явно на грани, брызжет собственной ненавистью, готовый вот-вот сорваться. Я даже ударить его не могу, потому что знаю – прикованной к кровати далеко не убежишь, а ему хватит ума и горло мне перерезать. Но подписать тоже глупость. Я не сомневаюсь, что никакого «долго и счастливо» у меня в этом случае не будет.

До умного человека Артем не дотягивает. Он убьет меня, подстроит какой-то несчастный случай, а потом будет размахивать этой бумажкой в надежде получить деньги. Любой мало-мальски приличный адвокат докажет, что бумаги недействительны, более того, я уверена, уголовное дело заведут, и Кразина рано или поздно посадят.

Но только какая мне разница, если к тому времени я уже буду мертвой?

- Подписывай! – повторяет Кразин.

Нож, прижатый к моему горлу, больно впивается в кожу. Я замечаю краем глаза на рукояти маркировку – такую незначительную деталь, которую почему-то выделяет мое сознание. Наш, кухонный нож, причем даже не для мяса, а для овощей. Он точно недостаточно остер, чтобы так легко перерезать человеку горло, но разве Артему хватает мозгов для того, чтобы это понять?

Зато я четко осознаю: если он в самом деле решится на убийство, то ему не помешает ни тупой нож, ни бессмысленность этой идеи. Главное – само желание убить. А оно у него есть, я вижу это по яростному взгляду, чувствую, осознаю уже по тому, как он поедает меня взглядом, как рычит сквозь зубы, будто загнанный зверь.

- Ты меня к кровати приковал за правую руку, - встряхиваю запястьем, прислушиваясь к тому, как о железный поручень с тихим звоном ударяется крепление наручников. Интересно, где он эту гадость нашел? В секс-шопе купил, что ли? Металл кажется не таким уж и крепким, но я все равно не смогу дернуть настолько сильно, чтобы разорвать их. И этот розовый мех нисколечко не помогает, разве что синяков потом на запястьях не будет.

- Подписывай левой.

- Чтобы потом кто угодно мог в суде оспорить эту подпись? – мрачно интересуюсь я. – Я правша, Кразин. Не будь таким идиотом.

Если он сейчас освободит мою руку, могу попытаться ударить его посильнее и сбежать отсюда. Вряд ли это будет удачно, но я хотя бы попытаюсь. Кразин, конечно, гораздо сильнее и тяжелее меня, но я все ещё надеюсь на то, что он сделает какую-то спасительную для меня глупость.

Однако Артем, кажется, не особенно вдохновлен перспективой меня отпускать. Он с сомнением косится на мою руку и повторяет:

- Подписывай левой. Пройдет и такая.

- Я тебе уже сказала, - говорю я, - что правой сделать этого не могу. Кразин, ты сам себе делаешь хуже. Я подпишу. Но будь добр, отстегни правую руку!.. Ну в самом деле!

Я едва сдерживаюсь, чтобы не предложить ему взамен пристегнуть левую руку – нельзя подавать своему противнику хорошие идеи! Ни в коем случае нельзя. Вместо этого требовательно смотрю на Артема, надеясь, что сейчас он послушается. Мне нужно обязательно отсюда вырваться, какова бы ни была цена вопроса.

Если останусь с ним – умру. В любом случае, вне зависимости от того, поставлю я сейчас свою подпись или нет. Он натворит глупостей, а потом будет умолять своего брата его прикрыть. Паук, может быть, и не справится с этим.

Но мертвым все равно. Они не получают удовольствия от мести. Даже мой папенька, которого я не спешу оплакивать, вопреки уверенности Артема, не смог бы насладиться моей разрушенной жизнью. Ему теперь уже все равно.

А ведь планировал жить вечно.

- Ладно. Но без глупостей, - предупреждает Кразин. – Тебе же хуже будет. Поняла?

- Поняла, поняла, - раздраженно отмахиваюсь от него. – Артем, кому надо поставить подпись, тебе или мне? Давай, пошевеливайся.

Кажется, его подстегивает мой капризный тон. Я вижу, как расслабляется Кразин – считает, что, раз я его не боюсь, то считаю, что эта подпись меня обезопасит. Как бы ни так! Я не настолько дура, как может кому-то показаться. Но признаваться Артему в том, что поняла весь его замысел, не собираюсь. Мне нужна свобода, а не просидеть на цепи весь скудный остаток своей жизни.

Он добывает крохотный, смешной на вид ключик, открывает наручники. Я высвобождаю руку и тру затекшее запястье. Смотрю на Кразина, как на идиота, когда он тыкает мне бумаги и надеется, что я прямо сейчас подпишу бумаги.

- Подожди, - требовательно заявляю я. – У меня рука болит. Сейчас пройдет, и все подпишу.

- Канина…

- Тебе нужна подпись, которую потом кто угодно сможет оспорить? – раздраженно спрашиваю я. – Думаю, нет. Тогда не действуй мне на нервы и подожди секунду.

Кразин раздраженно закатывает глаза и, присев на корточки рядом с кроватью, ждет, пока я наконец-то разотру запястье. Я сажусь на край кровати, делаю вид, что очень увлечена своей рукой, хотя она на самом деле почти не болит. Встряхиваю ею, чтобы убедиться в том, что все в порядке…

А потом уверенно бью Кразина ногой и бросаюсь прочь.