Глава 64

Я сверлю его взглядом, сжимая кулаки от злости.

— Я вообще не понимаю, что с вами происходит! То вы меня целуете, то вы от меня шарахаетесь! То говорите одно, то делаете другое!

Он открывает рот.

— Наташа...

— Нет! Теперь вы меня послушайте! Раз уж приехали!

Голос предательски дрожит.

Черт. Только бы не разреветься опять.

— Я неделю пыталась понять, что сделала не так!

Тишина.

— Пыталась понять, что  во мне  не так!

Он резко напрягается.

— Не надо.

— Надо! Потому что нормальные люди так не поступают!

Я чувствую, как начинают жечь глаза. Снова.

Господи. Да сколько можно.

Он делает шаг вперед.

— Я знаю.

— Отлично, что знаете!! А кредит — это вообще что такое было?! Вы думаете, что можно вот так — деньгами, да?! Думаете, что деньги все решают?

— Деньги ничего не решают.

— Тогда зачем?!

— Потому что это было единственное, что я мог сделать! — он говорит это резко, и я замолкаю от неожиданности. — Потому что остальное я делал неправильно, и я это понимал. Потому что я не знал, как иначе.

— Как иначе что? Извиниться? Объясниться? Откупиться?

— Да не откупался я!

— Очень убедительно звучит от человека, который перевел мне сумму, которой хватит на половину квартиры, после того, как провел со мной ночь и потом уехал с другой.

— Блин, да мне даже в голову не пришло, что ты так подумаешь!

— А что я по-вашему должна была подумать?

— Не знаю.

— Отличный ответ!

— Другого нет.

Я нервно смеюсь.

Он проводит рукой по затылку.

— Да пойми ты — я не умею вот так. Словами. Я никогда не умел.

Я понимаю бровь.

— А, то есть, словами не умели, и решили показать поступками?

— Да.

— И поэтому уехали с Алиной. Чтобы показать, что выбрали ее?

— Да причем тут Алина? Господи! — восклицает он. — Я просто решил, что у нас все… зашло слишком далеко. И нужно срочно остановиться, прежде чем кому-то станет больно.

Я открываю рот.

— Что?.. Прежде чем станет больно?! А вам не кажется, что для этого уже было немного слишком поздно?

Он вдруг проводит ладонью по лицу.

— Да, ты права. Я собирался держать дистанцию, как делал всегда, но все пошло не по плану.

— О, правда? А я и не заметила.

— Да, я накосячил. Потом понял, решил исправлять. Думал, что так будет правильно. Но просчитался.

— Просчитались? Я бы сказала — облажались!

— Согласен.

Мы смотрим друг на друга и молчим. Я внезапно понимаю, что мне уже почему-то не хочется на него орать.

— Ладно, — вздыхаю я. — Ход ваших мыслей мне примерно понятен. Хоть это и полный бред. Вы сказали все, зачем приехали?

— Нет. Я вообще не за этим приехал.

— А зачем же?

— У меня твоя кружка стоит.

— Что?

— Белая.

— Какая еще белая?

— Из которой ты кофе пила. Я неделю не мог убрать ее в посудомойку. Это нерационально. Это глупо. Это… — он замолкает. — Это значит, что ты была права. Я испугался и поэтому сделал именно то, чего хотел избежать.

Я даже не сразу понимаю, что услышала. Смотрю на него.

На Кравцова.

На человека, который способен довести до нервного тика половину офиса одним взглядом.

— Вы? Испугались?

— Да.

— Меня?

— Нет.

Он устало усмехается.

— Себя.

Я молча смотрю на него.

— Думаешь, мне было легко? Думаешь я нормально спал эту неделю? — говорит он тихо. — Нормально работал? Соображал?

Он качает головой, усмехается.

— Я всегда все держал под контролем. Это не вопрос даже, это стиль жизни. А тут… Знаешь, каково это? Когда не можешь думать нормально. Когда ходишь по квартире и не понимаешь зачем. Когда стоишь в собственном кабинете и не можешь вспомнить, что хотел сделать.

У меня щиплет глаза.

— Кирилл Олегович… — начинаю я и замолкаю.

— И тогда я понял, что мать ошибалась.

— В чем?

Он несколько секунд молчит.

— В том, что мы с отцом похожи.

Я хмурюсь.

— Потому что приехали ко мне среди ночи?

Уголок его рта дергается.

— Потому что я неделю не мог убрать чертову кружку в посудомойку.

Я стою и молчу.

— Знаешь, я не умею вот так, — говорит он. — Говорить. Объяснять. Особенно о чувствах. У меня не было… практики, — последнее слово звучит почти смешно, и я чувствую, как что-то во мне слегка отпускает. — Но я здесь. Это я умею — приехать и стоять.

В горле что-то сжимается.

— И все-таки я хочу услышать зачем вы приехали, — сдавленно говорю я. — Потому что сейчас впечатление, что из-за кружки.

— Нет.

— Тогда скажите нормально. Мне нужно это услышать.

Он молчит пару секунд.

— Ты мне нужна, — говорит он просто.

Я моргаю. Сердце вдруг делает какой-то странный кульбит.

— Как… личная помощница? — уточняю я.

— Господи, Наташа.

Он закрывает глаза.

— Нет. Как человек, о котором я думаю круглые сутки.

Ох…

К глазам подступают слезы.

— Эмм… кажется, у тебя лицо треснуло.

Я ошарашенно замираю.

— Что?!

Кравцов спокойно указывает куда-то в район моей щеки.

— Вот здесь.

Я машинально хватаюсь за лицо.

Маска.

Я смеюсь — сквозь слезы, некстати, глупо.

— Это глина.

— Тебе надо ее смыть. Она все еще меня пугает.

— Вас пугает моя маска?

— Да. И халат тоже. А на карандаши в голове я вообще боюсь смотреть.

Я снова смеюсь.

— Вы невозможный, — говорю я.

— Знаю.

— Идите на кухню.

— Зачем?

— Будете ждать, пока я смою эту чертову маску.

Он смотрит на меня несколько секунд.

— Это приглашение?

— Не обольщайтесь.

Кравцов приподнимает бровь.

Я закатываю глаза.

— Но можете остаться.