Глава 21

— То есть вы, рина Эйверли, всерьез считаете, что такому достойному заведению, как наша академия, нужна… газета? Надеюсь, вы не имеете в виду те листки с юмористическими памфлетами, что сейчас так популярны в народе?

Я вздрогнула (новое обращение все еще резало слух), а затем страдальчески вздохнула.

— Не имею ничего против юмора и народного творчества, — с нажимом сказала я, — но вообще-то речь шла о другом.

— Правда? — неискренне удивился Абрамс и протер пенсне, чтобы затем посмотреть через него на меня. — Тогда, боюсь, я не уловил вашу мысль.

Хотелось скрипнуть зубами, но вместо этого я лишь шикнула на ожившего Плющика, улыбнулась и решила начать сначала.

В конце концов я долго готовилась к этому разговору. Речь шла не только о моем желании заработать (будь так, я бы продолжила выгрызать стипендию, шансы на обретение которой заметно выросли за последние пару недель). Если бы дело было только в деньгах, я бы действительно стала заряжать артефакты. Нет, я отчаянно жаждала найти свое место в этом мире. И оно вовсе не за спиной мужа.

— Мы могли бы для начала организовать небольшой стенд в холле, — терпеливо проговорила. — Там, где висит расписание занятий. Не придется вносить глобальных, требующих затрат изменений. Нам потребуется лишь парочка магических досок, на которых мы станем размещать не только информацию, касающуюся учебы, но и более личные вещи.

— Простите, рина, но зачем?

Я сложила руки на коленях и бросилась в атаку.

— Академия — не просто место для получения знаний, рин Абрамс. Все мы здесь — и преподаватели, и студенты — одна большая семья. Еженедельная газета смогла бы подарить чувство сплоченности. Рубрика с историями из жизни преподавателей и студентов сгладит разделяющую их пропасть и позволит взаимодействовать друг с другом более эффективно.

Признаться, это не было моей основной целью, но прозвучало все равно прочувственно. Будь я экранным злодеем, от моей финальной пафосной речи зрители в кинотеатре плакали бы навзрыд.

Но ректор был тем еще кремнем. Когда я, минут десять спустя, все-таки выдохлась, он посмотрел на меня с легкой задумчивостью.

— Даже если вы правы, — медленно протянул он, рассматривая картины за моей спиной, — начинать надо с чего-то более эффектного, чем жизнеописания мэтра Райли.

Абрамс встал и, обогнув стол, задумчиво замер, явно выбирая между двумя портретами.

— То есть теоретически, — уточнила я, не торопясь вскакивать с кресла, — вы не против?

— Как найдете что-то интересное, приходите. Обговорим условия.

Большего я и не ждала. Поднявшись на ноги, я на автомате успокаивающе погладила настороженного Плющика и довольно улыбнулась:

— Непременно. Всего хорошего, рин Абрамс.

— И вам, — рассеянно откликнулся он, уже погруженный в думы о чем-то другом. — Рин Вилкинс или Уинстер?

— Вилкинс, — уже взявшись за дверную ручку, мимоходом сказала я.

Абрамс обернулся. Между его кустистых бровей пролегла глубокая складка.

— Правда? Почему?

Фамилия забавная.

— У него глаза добрые, — невинно пояснила я и выскользнула за порог.

Что ж, первый этап переговоров прошел успешно. Маленький шажок в нужном направлении уже сделан.

Направившись к лестнице, я принялась тихонько насвистывать.

Я начну заниматься тем, чем привыкла. Мне хочется приносить пользу — рассказывать правду, обсуждать важное, потихоньку менять настроение общества. И миру, даже если ему не нравится, придется с этим смириться!

* * *

— Ты уверена, что Эйверли не станет злиться?

Я поплотнее запахнулась в плащ, надежно укрывавший меня от посторонних взглядов до самых щиколоток. Конечно, для верхней одежды сегодня было жарковато, но рушить интригу раньше времени было бы кощунством.

Ну а еще я не стремилась получить дисциплинарное взыскание раньше, чем окажусь на полосе препятствий.

— Уверена, — успокоила я Оуэна. — В крайней случае скажу, что ты сопротивлялся до последнего и пал героем.

Он протяжно вздохнул и замолчал. Последние пару дней мальчишка был непривычно тих, и я никак не могла отделаться от мысли, что это связано с его видением. Но, как я ни старалась узнать побольше, Оуэн предпочитал увиливать от ответа.

— Присмотришь за Плющиком? — спросила я и осторожно сняла зеленый браслет с руки. — Мне нельзя взять его с собой. Могу спровоцировать.

— Хорошо. — Оуэн протянул запястье.

Браслет перекочевал к нему. Плющик сонно приподнялся, зашипел, но, получив от меня недвусмысленный приказ, недовольно затих. Оуэна он знал, но расставаться со мной не любил.

Мы вынырнули из коридоров академии и, пройдя тропинку, ведущую к полю, замерли. Нас оглушил шум голосов.

— Что это там? — удивился Оуэн.

Патрик приостановился и, поправив толстые очки, вгляделся в трибуну перед полосой препятствий. Сердце пропустило удар. Я знала, что соберутся зеваки (еще бы, такое бесплатное представление!), но не думала, что их будет так много….

— Вот же черт! — себе под нос выругалась я.

Оуэн ненадолго замешкался, а затем не нашел ничего лучше, чем пошутить:

— Хорошо, что Гвен не пошла с нами. Места для нее просто не нашлось бы!

Я обежала взглядом занятые скамейки, не нашла среди них свободной и мрачно усмехнулась:

— Пожалуй, ты прав.

Была еще одна причина, по которой я порадовалась, что Гвен не смогла присутствовать на моей сдаче зачета у Ларкинза: неясные подозрения насчет нее никак не выветривались из головы. Наоборот, я со все возрастающим вниманием стала прислушиваться к ее словам, ища в них двойное дно. Кажется, это уже напоминало паранойю.

— Рина Эйверли! — Голос Ларкинза, усиленный магическим рупором, разнесся по всему полю. — Подойдите, пожалуйста. Немедленно!

Мы с парнями переглянулись и ускорили шаг.

— Что тут происходит? — возмущенно поинтересовался Ларкинз, стоило мне с ним поравняться. — Откуда здесь столько зрителей?

Его взгляд затравленно прошелся по битком набитой трибуне. Наверное, именно так должна выглядеть иллюстрация фразы «яблоку негде упасть».

— Не знаю, мэтр, — честно ответила я и ехидно добавила: — Я никому приглашений не высылала.

Это правда. Мне бы очень хотелось тихонько сдать зачет и забыть о нем. Делать из этого шоу я бы не стала.

— Ладно, — мрачно буркнул Ларкинз. — Зевак мы не разгоним — дело долгое и неблагодарное. Пусть смотрят. Все равно тут не на что… — Он вдруг осекся, вспомнив о моем присутствии и проглотил остаток не особо лестного комплимента. Подозреваю, там было что-то вроде «любоваться». — Вы готовы, рина?

Я покосилась на переговаривавшуюся толпу зрителей и скривилась. На трибуне царила оживленная атмосфера. Для финального штриха не хватало разве что мальчишек, громко предлагающих прохладительные напитки и попкорн.

— Да, мэтр.

— Тогда… Подождите, ваш муж точно не против?

Я мысленно застонала. Как же я устала слышать этот вопрос. Может, попросить у Джонатана письменное разрешение на все возможные шалости? Ну, какое-нибудь нотариально заверенное заявление о том, что я, его жена, нахожусь в полном уме и здравой памяти, а потому имею право на отстаивание собственного мнения? Мне бы такая бумажка точно пригодилась!

— Конечно, — вздохнула я. — Вы уже спрашивали об этом.

— Да, понимаю, — Ларкинз смутился. Его внимание было приковано к чему-то происходящему внизу — на нижних скамейках. — Просто рин Эйверли занял место на трибуне. Видимо, хочет лично понаблюдать за ходом вашего… зачета.

Я резко дернулась и сощурилась, пытаясь разглядеть в толпе Джонатана. Бесполезно, слишком много людей.

Внезапно меня обдало холодной волной тревоги. В свой план я его не посвящала и не знала, понравится ли ему моя затея. Конечно, он говорил, что любит идти против правил, но… Так ли сильно, как я?

Чувствуя себя раненым гладиатором, над которым склонился лев, я сглотнула. Ладно, надеюсь, Джонатан меня поймет.

Не оглядываясь по сторонам, я прошла к ярко выведенной на траве красной полосе. Шум голосов с трибун отвлекал, заставляя нервничать. В горле пересохло, а колени подрагивали.

— Рина Эйверли, — крикнул в рупор Ларкинз, стоявший на самом верху трибуны, — вы что, намерены бегать в плаще?

Я покосилась на палящее солнце, перевела взгляд на зрителей, но Джонатана не нашла, зато увидела Майкла. Тот сидел на лавочке в первом ряду. Наши глаза встретились, и он широко улыбнулся и отсалютовал мне фужером с шампанским. Открытая бутылка стояла у него под ногами. Вот уж кто получал наслаждение от происходящего… Его, в отличие от Оуэна, мой план привел в восторг. Нет, сначала была долгая пауза, затем истеричный хохот и только потом одобрение. Ну что ж, думаю, у Джонатана тоже хорошее чувство юмора.

— Нет, мэтр, — храбро ответила я и дернула за кожаные тесемки на шее.

Плащ тяжелой черной волной упал к ногам. Я осталась в тонкой рубашке, заправленной в… кожаные штаны. Одолженные у Оуэна, они были мне почти впору. Сзади, пожалуй, обтягивали даже слишком сильно, но, по моим меркам, смотрелись все равно прилично.

Судя по раздавшемуся дружному оханью зрителей, не все разделяли мою точку зрения.

— Рина Эйверли!!! — заорал Ларкинз. — Вы что себе позволяете?!

Я поморщилась. Он мог бы обойтись и без рупора — с громкостью у него и без того все нормально.

— В уставе академии не написано, что девушки обязаны сдавать полосу препятствий в юбке, — твердо сказала я.

— Конечно не написано! — вновь повысил голос Ларкинз и забегал глазами по толпе. — Это же… очевидно!

Мнение зрителей разделилось. Часть из них возмущенно поддержала мэтра, но остальные засомневались. По мне скользило множество взглядов: шокированных, веселых, изучающих, задумчивых и откровенно липких. Майкл беззаботно тянул шампанское, Оуэн сжимал кулаки и смотрел на меня с тревогой, Патрик в ужасе оглядывался. Джонатана я по-прежнему не видела. Спрятался он, что ли?

Спустя мгновение я все-таки нашла его. Он поднялся на верхние скамейки, где стоял Ларкинз, и что-то сказал, ненадолго склонившись к его уху.

Мэтр окончательно потерялся.

— Хорошо, рина. — Он откашлялся, и рупор разнес этот кашель по всему полю. Сидевшие на деревьях птицы испуганно взметнулись с веток. — Приступайте. Помните про время. На счет три.

Я кивнула и отвернулась от зрителей, пытаясь сосредоточиться на полосе препятствий. В памяти всплыли наставления, которыми Майкл усиленно пичкал меня все эти дни. Так, сначала пробежать по кочкам через «болото», запрыгнуть на центрифугу, увернуться от шипастых мячей… Беречь силы, не выкладываться сразу. Терпение и спокойствие, терпение и спокойствие… Я на секунду прикрыла глаза и сделала глубокий вдох.

— …Три!

Я бросилась вперед. Держа равновесие, преодолела зеленое, противно хлюпавшее «болото». Замерев ненадолго, подождала нужного момента и вскочила в вертевшуюся центрифугу. Чуть не упала, но устояла на ногах. Осторожно, следя за каждым шагом, я пробежала по хлипким скрипевшим половицам. Пятьдесят восемь, пятьдесят девять… Здесь!

Я вовремя отпрыгнула назад. Мимо лица пронеслась деревянная груша. Попадешь под такую — и костей не сосчитаешься. За спиной раздалось восторженное зрительское улюлюканье. Оно сбило меня, поэтому следующую ловушку я все-таки пропустила, за что и поплатилась. Магический вихрь, вылетевший из-под половицы, толкнул меня в грудь и отбросил в сторону — к краю платформы. В последний момент я вцепилась в обрывки каната, валявшиеся на полу, и не улетела на землю. Ноги трепыхались за границей центрифуги. С трибун донеслось протяжное оханье. Краем уха я уловила подбадривающие крики. Кажется, благородные рины не на шутку увлеклись зрелищем. Надеюсь, они не начали делать ставки. Кодекс академии запрещал тотализатор.

Вихрь стих. Пора. Впившись ладонями в жесткие веревки каната и сдирая кожу, я сцепила зубы и поползла обратно. Оказавшись на ногах, облизнула губы. На языке остался привкус соли — пота. Его капли выступили на лбу, и я смахнула их рукавом, а затем, переведя дыхание, снова ринулась вперед. Сколько времени я потеряла? По ощущениям — вечность, но в реальности вряд ли больше тридцати секунд.

Спрыгнув с центрифуги, я понеслась по дорожке между невысокими каменными столбами. Из них вырывались огненные струи. «Обстрел» был то коротким, то длинным, и мне пришлось сосредоточиться, чтобы не поджариться заживо. В этот момент крики за спиной перестали иметь значение. Я вдруг резко успокоилась, разум заработал холодно и практично. Все было как на тренировках: уйти в бок, поднырнуть, перекатиться, не забыв прикрыть нос рукой, чтобы не наглотаться пыли. Одна из огненных струй чиркнула рядом. Я чуть изменила траекторию и ускорилась.

Осталось совсем немного.

Высокий забор — последний элемент полосы препятствий — уже маячил на горизонте. Рядом с ним вновь чавкало «болото», но среди него чернела спасительная кочка. Именно на нее следовало забежать и, подпрыгнув, забраться наверх. Вот с последним у меня всегда не складывалось. Не потому, что я не могла подтянуться, нет. Я просто редко допрыгивала до кочки: расстояние до нее было такое, будто через пропасть пытаешься перебраться.

Огненные струи, превратившиеся в желтых жалящих змей, устремились по земле. Времени на колебания не оставалось. Не притормозив, я издала полный отчаяния вопль Тарзана и сиганула с разбега. Я легко могла представить, как бы это выглядело в замедленной съемке: замершая в немом крике трибуна зрителей, потрясенный мэтр Ларкинз, прижавший к груди рупор, Майкл, оторвавшийся от дегустации элитного алкоголя, и я, перебирающая в воздухе ногами и размахивающая руками.

Столкновение с землей вышло жестким. Кажется, я отбила себе все, что только могла. Но до кочки я достала!

Зашипев от боли, я рывком подняла себя на ноги. Перед глазами вспыхнули цветные круги, и я потрясла головой, стараясь прийти в себя. В ушах шумело, в висках бесперебойно стучали молоточки. К черту! Я не сдамся!

Рвано выдохнув, я подскочила и подтянулась. Ладони обожгло: ну точно содрала кожу до крови! И почему этот забор стоит в конце полосы, когда сил уже нет?

На пару мгновений я замерла. Руки отказывались слушаться, тело тянуло вниз. Я болталась на заборе, как рыба на крючке. Громко выругавшись одним из тех слов, что подслушала у Майкла, я сцепила зубы так, что они скрипнули, а затем… последним усилием воли подтянулась.

Оказавшись наверху, я на секунду задержала дыхание и попросту рухнула в траву. К счастью, ничего не сломала. Лежа на земле, я откинула голову, уставилась в синее прозрачное небо и счастливо рассмеялась.

Я смогла! Я сделала это!

Из глаз хлынули слезы. Такого пьянящего коктейля чувств из страха, адреналина, гордости и восторга я не испытывала еще никогда.

Коленки дрожали, тело сотрясала дрожь, но я заставила себя подняться и, выпрямившись, посмотрела на трибуну. Она безмолвствовала. Плотно сомкнутые губы, потрясенные лица. Даже мэтр Ларкинз взирал на меня с абсолютно непередаваемой смесью ужаса, неверия и… трепета.

А затем раздались одиночные аплодисменты. Сощурившись, я рассмотрела вставшую с лавочки Оливию. Она громко и с чувством ударяла в ладони. Мгновение, и к ней присоседились Майкл, Оуэн и Патрик. А затем вдруг все зрители вскочили с мест. Грохот оваций и восхищенные выкрики оглушили, едва не уложив обратно на траву.

— Рина Эйверли! — проговорил Ларкинз в рупор. — Вы сдали зачет.

Ко мне подлетел Оуэн.

— Ты как? — перекрикивая царивший на трибуне хаос, спросил он. — Не ранена?

— Не знаю, — потрясенно сказала я. — Все так быстро произошло…

— Я все-таки не зря захватил шампанское, — довольно сказал Майкл, тоже приближаясь ко мне. — Не был уверен, чем закончится эта авантюра: победой или поражением — но решил поставить все на красное. И не прогадал!

— Наверное, нам лучше ретироваться, — неуверенно вставил Патрик, подошедший последним. Он сутулился, явно стесняясь всеобщего внимания. — Мы тут на виду.

— Да, везунчиков любят, — хмыкнул Майкл и, отмахнувшись от Патрика, снова повернулся ко мне. — Знаешь, а ты умеешь вдохновлять! Пожалуй, иногда нужно нарушать правила и посылать это общество в… — Он покосился на побледневшего Патрика и со вздохом закончил: — …В философские путешествия по дебрям психологического самоанализа.

Прозвучало это столь грубо, что Майкл мог бы и не утруждать себя поиском эвфемизмов. Я хмыкнула и, скользнув взглядом по трибуне, увидела удалявшуюся спину Оливии и чуть дальше — еще одну, очень хорошо знакомую фигуру.

— Простите, — пробормотала я. — Сейчас вернусь.

— Ты куда? — удивился Майкл и выразительно потряс шампанским: — А праздновать?

— Я на минутку.

Джонатан стремительным шагом спустился с трибуны и, не глядя на меня, направился к дорожке, ведущей в основное здание академии.

— Подожди! — всполошился Оуэн. — Сначала нужно зайти в медблок!

— Попозже, — бросила я и громко позвала: — Джонатан!

Тот не остановился. Я заспешила еще сильнее, почти переходя на бег. Коленка тут же заныла.

— Но ты могла пораниться! — возмутился Оуэн.

До меня донесся голос Майкла:

— Нет, приятель, не сейчас. Пускай сначала с мужем разберется.

Не сбавляя шага, я обернулась. Майкл перегородил дорогу Оуэну. Патрик стоял в сторонке и жалобно смотрел на происходящее.

— Все в порядке, — заверила я. — Присмотри пока за Плющиком.

Оуэн неуверенно кивнул.

Я миновала трибуну и выскочила на дорожку.

— Джонатан! Подождите!

Его плечи чуть дрогнули. Медленно, словно неохотно, он повернулся ко мне. При виде его заледеневшего, ничего не выражающего лица стало не по себе. Меня будто отбросило в самое начало нашего знакомства. Помнится, тогда я тоже испытала страх и подсознательное желание убраться с дороги.

Черта с два!

Поравнявшись с Джонатаном, я, задыхаясь от эмоций и быстрого шага, бросила:

— Все в порядке?

— Конечно, — тут же откликнулся он с раздражающей вежливостью. Будто с чужой разговаривает! — Вы прекрасно справились с полосой препятствий. Примите мои поздравления. А теперь простите, мне пора.

Мне бы отступить — дела у человека, зачем его отвлекать? Но что-то внутри горячо запротестовало. Интуиция буквально завопила, что если сейчас ретируюсь, то потеряю что-то важное.

— Прошу вас, уделите мне минутку, — попросила я и вцепилась в его локоть. — Нам нужно поговорить.

Джонатан замер, покосился на мою ладонь на своем локте, а затем скользнул оценивающим взглядом по полю. За спиной раздавался все нараставший шум голосов. Толпа постепенно расходилась. Мимо нас уже прошли двое парней, делавших вид, что совершенно не прислушиваются к нашему диалогу.

— Не здесь, — решительно сказал Джонатан и достал портал.

Артефакт привычно вспыхнул темнотой, заставив на мгновение зажмуриться. Когда я распахнула глаза, мы с Джонатаном стояли в центре нашей комнаты. Я по-прежнему держалась за него, и он не торопился освободиться.

— О чем вы хотели поговорить?

Я смущенно кашлянула, чтобы прочистить горло, отпустила его локоть и, отойдя на шаг, пробормотала:

— Я хотела извиниться. Если моя авантюра вас задела… мне очень жаль.

Боже, и почему голос так сильно дрогнул? Куда подевалась моя уверенность? Я не чувствовала себя обязанной просить прощения, ведь я не сделала ничего плохого. Но почему-то мысль, что Джонатана могло оскорбить мое поведение, вызывала страх и… острую тоску.

Я уставилась в пол и сжала кулаки. Секунды текли так медленно, что я успела в красках представить несколько вариантов его ответа. Но не угадала ни с одним.

— Вам не за что извиняться, Ариана, — негромко проговорил он.

Я вскинула голову. Джонатан спрятал руки в карманы брюк и напряженно застыл, чуть ссутулившись. Его глаза смотрели прямо на меня, но я никак не могла разобрать те эмоции, что плескались в их глубине.

— Вы такая, какая есть: сильная, смелая, непредсказуемая… — Его хриплый голос, упавший внезапно до горячего шепота, ласкал слух и посылал по спине мурашки. — Вы делаете то, что считаете нужным. Вы не боитесь осуждения. Я бы сильно удивился, поступи вы иначе.

Словно подведя черту, он резко отвернулся и отошел к окну. Стоя ко мне боком, он мрачно посмотрел на парк за окном сквозь полупрозрачный тюль.

Я несмело переступила с ноги на ногу, не понимая, как трактовать его слова. Это был комплимент? Тогда откуда в нем досада?

— М-м-м… Мне кажется, вы разочарованы.

Он горько усмехнулся:

— О нет, все с точностью до наоборот. Я восхищен.

Мозг работал так быстро, что я слышала скрип его шестеренок. Что происходит? Я явно не улавливаю что-то важное.

В комнате разлилось густое, физически ощутимое напряжение, от которого покалывало кончики пальцев.

— Вам что-то не нравится? — не выдержав, в лоб спросила я.

Получилось грубовато, но я понятия не имела, как смягчить формулировку. Словесные реверансы всегда сложно мне давались. Тактика «бей, а потом разбирайся» была ближе и проще.

Я надеялась получить в ответ ироничную перепалку (все лучше того холода, что сейчас исходил от Джонатана), но в очередной раз просчиталась.

Он вдруг одним плавным, текучим движением переместился к столу и склонился над ним, как готовившийся к прыжку хищник. На его тонких губах промелькнула улыбка, больше похожая на гримасу боли.

— Да, мне многое не нравится, — вдруг прорычал он и смахнул стопку книг, высившихся на столе. Те улетели вниз и рассыпались на полу. Это должно было заставить меня отступить на пару шагов, но вместо этого я, открыв рот, безмолвно наблюдала за первой на моей памяти вспышкой эмоций у Джонатана. Кто бы мог подумать, что за этой ледяной глыбой кипит вулкан страстей! — Например, мне очень не понравились те пожирающие взгляды, которые благородные (и, полагаю, бессмертные!) рины позволили себе в ваш адрес.

Я моргнула, переваривая услышанное. Сердце пропустило удар, а затем забилось громче и быстрее.

— Вот как? — осторожно переспросила я и сделала шажочек вперед.

— Да, — раздосадованно рявкнул Джонатан. — В штанах вы выглядите несколько… — Он прошелся по мне торопливым, жадным взглядом и сжал ближайшую фарфоровую статуэтку, едва не раздавив ее. — …Провокационно. Но это не повод смотреть на вас, как на кусок мяса.

Он скрипнул зубами и ненадолго прикрыл глаза, будто борясь с собой.

Еще один шаг вперед. И еще.

— Это злит, ужасно злит!

Я оказалась напротив него. Теперь нас разделяет лишь стол. Из-за того, что Джонатан склонился, опираясь на него кулаками, мне не приходится задирать голову, ловя его взгляд, — растерянный и раздраженный.

Сердце стучит уже где-то в горле. Это опасно, и лучше бы оставить все как есть, но… наверное, эйфория от победы дурманит голову. Мне уже не кажется, что идея прыгнуть в пропасть так уж плоха.

— Джонатан, — тихо позвала я, и он обреченно, не ожидая ничего хорошего, вопросительно посмотрел на меня. — Вы… ревнуете?

Мы можем отыграть все назад. Еще не поздно.

Он рассмеется и скажет что-то язвительное, я отвечу ему в тон. Завяжется наша обычная словесная дуэль, а затем мы разойдемся каждый по своим делам, как уже делали прежде. Наш привычный мирок не рухнет, мы не погибнем под его обломками. Никакого риска, никаких проблем.

Лишь глухая тоска и болезненное разочарование. Но с этим можно жить.

А вот с разбитым сердцем — не очень.

Господи, зачем я шагнула в неизвестность?

— Да, — после продолжительного молчания выдохнул Джонатан. — И это тоже та вещь, которая мне не нравится.

Я замерла. Вот и все, мне сделали ответный ход. Внутри все буквально затрепетало от огня, вспыхнувшего и осветившего даже темные закутки души. Паника в голове чуть притихла, но не исчезла окончательно. Ладони, которые я положила на стол, подрагивали.

— Во мне есть хоть что-то, что вам нравится? — мягко спросила я, сдерживая улыбку.

— Слишком много всего, — тихо проговорил он, не отрывая взгляда от моего лица. — Я не буду сейчас говорить о вашей красоте, потому что, очевидно, вы не считаете это важным.

— Пожалуй, — согласилась я с легкой досадой.

Комплименты я бы все равно послушала. Ох уж эти мужчины! Хочешь быть сильной и независимой? На тебе, дорогая, разговоры о высоком, но без цветов. И дверь сама себе придержи!

— Ариана?

— М-м-м?

— Вы очень красивы, — глухо сказал Джонатан, чем заставил меня вновь посмотреть на него. Такого потемневшего, жадного взгляда я еще не видела. — Но дело не в этом. Меня привлекают ваше отчаянное желание найти себя, безрассудство, любознательность, сострадание. То самое, что толкает взяться за меч и защищать слабых, а не оставляет лить слезы в темном уголке.

— Не имею ничего против темных уголков, — пробормотала я, невольно сползая в мыслях на совсем другую тему.

Губы Джонатана были близко, очень близко.

— Вы вызываете восхищение и… — Он ненадолго замолчал, а затем продолжил: — Я познакомил вас с самым родным своим человеком. Я пустил вас так далеко в душу, как никого прежде. Я постоянно ловлю себя на мыслях о вас. Это мешает, отвлекает от работы, но… я не хочу, чтобы это заканчивалось.

В окне плясали яркие лучи полуденного солнца. В пустом камине не горели дрова, не слышалось шипение огня, но у меня было чувство, будто мы с Джонатаном разговариваем в полумраке ночи, — настолько откровенной и интимной стала наша беседа.

Неуверенно, несмело я сделала то, о чем давно мечтала: обхватила ладонями его лицо.

— То, что еще не началось, не может закончиться, — возразила я.

В его глазах вспыхнула надежда и смешалась с недоумением.

— Если это намек, то я вынужден предупредить, что весьма плох в…

Я потянулась к нему и нашла его губы. Джонатан на мгновение застыл, а затем ответил с такой страстью и голодом, что у меня закружилась голова. Его язык ворвался в рот как захватчик, но, не встретив отпора, стал двигаться мягче. Будто извиняясь за жесткость, Джонатан ненадолго разорвал поцелуй, нежно прошелся губами по скуле и спустился к шее.

— Ты невероятная, — прошептал он.

Застонав, я прикрыла глаза. Джонатан, оторвавшись от меня, быстро обошел стол и подхватил меня на руки. Мгновение, и я уже оказалась на столе, прижатая лицом к крепкой мужской груди.

— Никогда не могу угадать твоих действий, — пробормотала я.

— В этот раз я буду ужасно предсказуем, — с усмешкой пообещал он и вновь склонился ко мне.

Поцелуй обжег, как открытое пламя. Краем сознания я уловила, как рука Джонатана пробралась под мою рубашку и двинулась в сторону груди. Мои пальцы лихорадочно заскользили по пуговицам его жилета. Я всегда любила костюмы-тройки на мужчинах, но сейчас мимолетно подумала, что на них уходит слишком много ткани. И раздражающее количество дурацких мелких пуговиц!

Кажется, я выругалась. Над головой раздался сдавленный смешок, и Джонатан одним рывком стащил с себя и жилет, и рубашку, оставшись лишь в брюках. Я с облегчением выдохнула и прошлась ладонями по обнаженной коже, изучая каждый миллиметр его тела. Когда мои пальцы дошли до пряжки ремня, Джонатан глухо застонал.

— Уверена?

— Давай рискнем.

Он кивнул и, притянув к себе, впился поцелуем. Моя рубашка полетела на пол, а за ней и остальная наша одежда. Вцепившись в Джонатана, как утопающий в обломки корабля, я прикрыла глаза и полностью отключилась от реальности. Оглушенная, ослепленная, я могла думать только о том жидком огне, что пульсировал внутри и с каждой секундой становился все сильнее.

Мои лодыжки скрестились на пояснице Джонатана, а затем новый поцелуй окончательно лишил разума, оставляя лишь чувства, — острые и пьянящие, как горячий пряный глинтвейн.

Перед глазами замелькали черные мушки, и казалось, что жаркий день вдруг сменился прохладой ночи. Руки и губы Джонатана исступленно скользили по моему телу, заставляя зарываться пальцами в его волосы и тянуть за жесткие пряди.

И совсем скоро абсолютно все перестало иметь значение, кроме наших прерывистых вздохов и блаженной темноты, куда мы оба ухнули.