* * *

Всю дорогу, пока шла к тете Соне, Лиза повторяла про себя: «Больная, больная…» Эти слова пугали ее, но потом поднялся внутри дух сопротивления, и пришло новое озарение: да пусть называют как хотят! Пусть любые ярлыки навешивают! Даже если она заболела своей любовью – и что? Если ее так скрутило, кому до этого дело?

Но озарение как вспыхнуло, так и погасло. И появилась во всем теле такая слабость, что едва дотащила ноги до дома. Тетя Соня открыла ей дверь, запричитала:

– Что с тобой, Лизонька? Почему ты бледная такая? Плохо тебе, да? Иди ложись на диван. Сейчас я тебе давление померяю, потом крепкого сладкого чаю выпьешь.

– Да не надо ничего, теть Сонь, – откликнулась она вяло. – Не суетитесь, все в порядке. Лучше поговорите со мной. Вернее, я спрошу: вы тоже считаете, что я больная, да?

– В каком смысле больная, Лизонька?

Тетя Соня спросила так осторожно, что в самой интонации ее голоса Лиза уже услышала ответ. И переспросила почти грубо:

– Вы тоже считаете, что у меня крыша поехала? Что я с ума схожу, да?

– А почему тоже? Тебе кто-то уже сказал такое?

– Да. Я сегодня ходила к матери Максима. И она сказала, что я больная. Но вы не ответили, вы тоже так считаете, да?

– Лизонька, милая… Ты только успокойся, пожалуйста, не волнуйся.

– Да я совершенно спокойна! Я само хладнокровие, тетя Соня! Вы можете мне говорить абсолютно все, что думаете!

– Да уж какое там хладнокровие. И да, я тоже тебе сказать собиралась. Только боялась, что ты обидишься. Я думаю, тебе и впрямь надо показаться врачу. Рассказать о своей проблеме. Ведь это совсем ненормально, что с тобой происходит, Лиза!

– А может, меня сразу в психушку засунуть? – сердито и насмешливо произнесла она, отвернувшись от тети Сони. – А что, это был бы выход для всех. И Максим от радости вздохнет, и мать страшно обрадуется, и вам я тут не буду мешать.

– Ты мне не мешаешь, Лиза, – грустно ответила тетя Соня, огладив ее предплечье сухой ладонью. – Не в этом же дело, что ты… Тебе надо о себе подумать, надо выздороветь.

– А вы все-таки считаете, что я больная, да? Так вот что я вам скажу. Я совершенно нормальная, категорически нормальная, вызывающе нормальная! Я просто борюсь за свою любовь, я имею на это право! И все совсем наоборот, понимаете? Если я отступлюсь, то вот тогда… Тогда и впрямь буду больна. Понимаете вы это или нет?

– Ох, Лиза, даже не знаю, что тебе на это ответить, чем помочь. Я ведь пожилой человек, я отстала от жизни, я ничего уже в ней не понимаю. Может, у вас, нынешних молодых, так принято? Не знаю, не знаю. И посоветоваться мне не с кем. Ни отец твой, ни мать слушать меня не хотят.

– Вы что, им звонили, да?

– Да, пыталась. А что я еще могу? Мама твоя вообще не захотела со мной разговаривать, а отец…

– А что отец?

– Он сказал, что ты уже взрослая и сама знаешь, как жить. По-моему, он очень занят был. Когда я звонила, то слышала, как рядом ребенок плачет. Он очень сердито со мной разговаривал, зря я ему позвонила.

– Конечно, зря, тетя Соня. Не звоните им больше, не надо. Если я вам мешаю, то я и от вас могу уйти.

– Да перестань! Ничуть ты мне не мешаешь! Да и куда ты пойдешь, скажи?

– Например, в общежитие. Выпишусь из квартиры, и мне дадут место.

– Ну, я думаю, с этим все не так просто будет, как тебе кажется. Да и не надо никуда уходить, я не гоню тебя! Ты же моя девочка. Если б я еще могла помочь тебе как-то. А может, мы с тобой завтра на дачу уедем, а? В деревню? Помнишь, как в детстве?

– Помню. Только я не хочу в деревню, теть Сонь. Да там, наверное, уже все бурьяном давно заросло! И домик ваш развалился!

– Может быть, может быть. Я последние три года там не была, силы уже не те. Хотя как бы хорошо было уехать нам вместе! Может, все-таки завтра съездим, посмотрим, что там да как? Погуляем, на речку сходим, за грибами. А если в домике что-то не так, если там ночевать нельзя, то у соседки тети Светы переночуем. Тебе это будет очень полезно – уехать, отвлечься, чистым деревенским воздухом подышать!

– Я не могу, теть Сонь. Правда не могу. Завтра мне к Наде идти надо.

– А кто такая Надя?

– Это жена Максима. Бывшая. А его мать сказала, что якобы он к ней вернулся. Вот я и хочу с ней поговорить завтра.

– Лизонька, милая, ну зачем? Зачем ты к ней пойдешь? Тем более если этот твой Максим к ней вернулся? Вдруг она тебя обидит? Ведь имеет право, она ведь жена, хоть и бывшая! Тем более он к ней вернулся. Не ходи, Лизонька.

– Я пойду, тетя Соня. Я должна с ней поговорить. Ведь если они разошлись, то она не любит его, правда? И он ее не любит. Мне надо знать.

Лиза видела, как тетя Соня вздохнула и покачала головой в отчаянии. Как хотела ей что-то еще сказать, но лишь вяло махнула рукой. Потом поднялась из кресла, проговорила тихо:

– Пойду суп тебе разогрею… Тебе надо обязательно что-то горячее съесть, иначе сил не будет совсем. Смотреть на тебя жалко, девочка моя. Сиротинушка при живых родителях. Что ж они делают-то с тобой, окаянные? И с меня тоже не спросишь. Чего я могу? И сама вот-вот с давлением опять слягу.

Тетя Соня ушла, а она вытянулась на диване, положив голову на ладони, закрыла глаза. И засверкали, задвигались под веками оранжевые круги, и мысли маетные заплясали, наскакивая одна на другую: какая же странная эта тетя Соня, не верит ей. Никто, никто ей не верит, не может понять. Только один Максим и может ее услышать, больше никто! И он должен услышать. Хоть когда-нибудь, но ведь должен.

Тетя Соня так и не дозвалась ее на кухню. Вошла в комнату и увидела – спит. Накрыла пледом, осторожно подсунула подушку под голову. И вздохнула в который уже раз: бедная, бедная моя девочка, сиротинушка.

Лиза проснулась ночью от чувства уже знакомой тревоги. Села на диване, долго глядела в темное окно. Голова была пустой и звонкой, и в какой-то момент ей показалось, что она не ощущает пространства и себя в нем не ощущает. Как будто она воздушный шарик и от влетевшего в открытое окно ветра может подхватиться и улететь. А куда улететь – и сама не знает. Все равно куда. И вроде бы легкость должна при этом присутствовать, радость полета! Но нет, не было никакой легкости. Было ощущение потери себя.

Да только была ли она у себя когда-нибудь? Может, и не было ее никогда? Вся истаяла в ожидании чуда, что вот-вот все в ее жизни изменится и все у нее будет как у всех: нормальная семья, любовь, радость бытия. Нет, и у нее тоже крохи есть обычного человеческого счастья, грех жаловаться, конечно! Тетя Соня ее от себя не гонит, Ася в гости зовет, Сережа звонит, беспокоится. Она им очень, очень благодарна за это! Но крохами не насытишься, если внутри огромная пустота – серая, вязкая. Что ей эти крохи? Только червячка слегка заморить.

А может, она и в самом деле больна и эта болезнь является не чем иным, как попыткой обмануть пустоту? Придумать себе то, чего нет на самом деле? Но ведь это страшно, если так. Это значит, надо самой себе в этом признаться.

Когда окно стало светлеть и запели первые птицы, она встряхнула головой, отгоняя от себя эти ужасные ночные мысли. Нет, нет, все хорошо с ней. Нормально все. Главное, чтобы Максим ее услышал, чтобы понял, чтобы поверил в то, как она его любит.

Главное – это Максим и ее любовь к нему. А иначе чем ей еще жить?

Чтобы не потревожить утренний сон тети Сони, выскользнула из квартиры тихо, на цыпочках. Было еще рано, и потому долго гуляла по пустым улицам, пока не увидела, как открываются двери кафетерия на углу. Зашла, взяла себе кофе и теплую булку, съела с удовольствием. И похвалила себя – молодец! Иначе и впрямь бы свалилась без сил, а тут целая булка внутри, надо же! Глянула в телефон – уже девять часов. Максим наверняка уже ушел по своим делам, его бывшая жена Надя одна дома. Можно идти. А бояться ее не надо – она же бывшая!

Через полчаса уже звонила в незнакомую дверь. Долго нажимала на кнопку звонка, настырно. Наконец услышала за дверью нетерпеливый женский голос:

– Да иду я, иду! Кто там в такую рань? Иду. Уже открываю.

Вот она, Надя. Заспанная, в пижаме. Ничего такая, симпатичная. Худенькая. Волосы светлые, глаза голубые. Смотрит в недоумении.

– Вы кто? Вы дверью ошиблись, девушка?

– Нет, я не ошиблась. Вы Надя?

– Ну допустим.

– А меня Лизой зовут. Мне очень надо с вами поговорить!

– А… Я поняла, кажется. Это про тебя мне свекровь говорила. И Максим тоже.

– Максим про меня что-то рассказывал?

– Скорее жаловался. Говорил, что ты его преследуешь. Что из-за тебя ему пришлось от хорошего места отказаться.

– Но это неправда, я вовсе его не преследую.

– Да? А зачем тогда сюда явилась? Что тебе от него надо вообще?

– Да вы не сердитесь, Надя, пожалуйста… Я просто поговорить с вами хочу. Мне очень нужно с вами поговорить.

– О чем? Не понимаю. Помочь я тебе ничем не смогу, уж извини. О чем мне с тобой говорить?

– Но мне очень нужно. Я вам все объясню. Я прекрасно понимаю, как это нелепо выглядит, что я к вам заявилась, но все же! Мне очень нужно!

– Ну что ж, если очень нужно, то заходи! И не выкай мне, ради бога! Что я тебе, тетушка пожилая? Я ненамного старше тебя, между прочим! Проходи на кухню, я сейчас кофе сварю.

Пока Надя варила кофе, она сидела за столом тихо, глядя ей в спину. Не знала, с чего начать разговор. А когда Надя поставила перед ней чашку с кофе и села напротив, спросила первое, что пришло в голову:

– Скажи, а почему вы с Максимом развелись?

Надя хмыкнула, отпила из своей чашки кофе, проговорила насмешливо:

– Ничего себе вопросик. Вообще-то это не твое дело, я не обязана тебе исповедываться.

– Да, конечно, прости. Конечно, не мое дело, и все же? Я очень прошу, расскажи?

– Да зачем это тебе, не понимаю?

– Я не знаю, как объяснить. Но мне это надо. Почему вы развелись? Вы не любили друг друга, да?

Надя ничего не ответила. Сидела, смотрела на нее долго. Потом вздохнула, проговорила тихо:

– Жалко мне тебя. Очень жалко. Как же тебя так угораздило, а? Взяла и влюбилась. Я вижу, как ты мучаешься, вон, все на лице видно. Глаза страдальческие. Но вся беда в том, что не в того ты влюбилась, глупая. Ты придумала себе Максима, идеализировала! А он же пустой. Совсем пустой, понимаешь?

– Нет. В каком это смысле? Что значит пустой?

– Ну, понимаешь, он безэмоциональный совсем. Он в принципе никого любить не способен. Любовь же требует от человека огромной самоотдачи, а он ничего от себя не может отдать. Рад был бы, но не умеет. Что-то такое в нем природой не заложено. И потому он твоей любви боится, потому так отталкивает ее от себя. Ему это диким кажется. Ведь он сильно на тебя рассердился, да? Испугался сильно?

– Да. Но ведь я хотела, чтобы он понял, чтобы просто услышал!

– Нет, бесполезно. Не поймет и ничего не услышит. Не его это песня, совсем не его. Потому что ему нужна обычная здоровая жизнь, такая, какой он ее понимает. Без страстей и эмоций. Здоровая сытная еда, здоровый секс, футбол по телевизору с пивом. И чтобы без всяких лишних волнений, не дай бог! Да, он не лишен обаяния, он умеет хорошо общаться, хорошо слушать, но это только маска, понимаешь? Обманка такая, приспособление, чтобы получить ту самую животную жизнь.

– Надя, да как ты можешь о нем так! – задохнулась Лиза возмущением. – Да как тебе не стыдно! Ты же сейчас его и в самом деле каким-то животным представила! Нет, нет, я тебе не верю. Ты это специально говоришь. Не верю, не верю!

– Не верь, если тебе так хочется. И я тебя прекрасно понимаю. Ты сейчас в таком состоянии, что не способна слышать про него что-то плохое, что не вписывается в твои фантазии о нем. Да ты и впрямь идеализировала его, сама себе нарисовала картинку. А на самом деле даже и картинки нет. Ему ничего, абсолютно ничего от женщины не надо, кроме регулярного секса и качественного обеда. Да ты бы только видела, в какой он ужас пришел, когда я сказала, что хочу ребенка! Будто я на его жизнь покусилась! Да неужели ты сама его сути не поняла, глупая ты девчонка? Ведь можно было разглядеть, что он из себя представляет! Насколько я понимаю, он жил какое-то время с твоей мамой.

– Ну жил, и что? Я же в их жизни не участвовала!

– Ну да, ну да. Он и предполагал, что ты в ней никак не будешь участвовать. А потом ты взяла и призналась, что любишь его. И он страшно испугался, сбежал! Быстренько покидал свои вещички в чемоданчик и был таков?

– А что еще ему оставалось делать? Ведь мама – это он мамы испугался… Я и хотела ему объяснить, что я ушла от мамы, что не надо ее бояться!

– Да ни при чем твоя мама, совсем ни при чем! Это он твоего чувства испугался! Еще бы, такая эмоция. Да он чуть в штаны не наложил от испуга! Ты пойми главное: он совсем не такой, каким ты его себе вообразила. Он же до смешного одноклеточный, как инфузория туфелька! И знаешь, мне даже жаль твоего сильного чувства, ей-богу! Ведь такая эмоция гибнет. Правда, жаль! А могла бы эта эмоция нормальному мужику достаться! Вот бы счастье ему привалило!

– А ты… Ты ведь тоже его совсем не любишь, Надя, – тихо проговорила Лиза, глядя в окно. – Елена Григорьевна его не любит, ты тоже его не любишь. Он ведь поэтому такой! Его просто не любят! И не надо из него чудовище делать, понятно?

– Да не сердись, чего ты, – снисходительно улыбнулась Надя. – Я же просто пытаюсь объяснить. Чтобы у тебя не было лишних иллюзий!

– Нет, не просто. Ты это специально все говоришь! Думаешь, я ничего не понимаю, что ли?

– Да ладно, мне-то какое дело, что ты там думаешь! Я же как лучше хотела. Но теперь понимаю – все равно не услышишь. Ты и впрямь будто больная.

– Со мной все хорошо, не надо так говорить. А вот ты… Ну вот объясни мне одну вещь! Если он такой ужасный, как ты говоришь, почему тогда ты снова решила с ним вместе жить? Ведь развестись хотела, правда?

– Да, хотела. А потом передумала.

– Почему?

– Не знаю. Просто решила научиться принимать его таким, какой есть. Вот и все. Может, это и хорошо даже, надо попробовать. Знаешь, когда не ждешь от человека никаких особых подвигов и страстей, как-то жить легче, наверное. Проще. А может, я такая же, как и он, если отбросить все наносное. И мне тоже нужно всего лишь несколько факторов для счастья – это здоровая еда, секс, кино по телевизору и крепкий сон. Многие ведь живут именно так, но не решаются себе признаться в этом! Только говорят о какой-то там изысканной духовности, об устремлениях, о потребности красиво чувствовать, красиво любить. Может, все это на самом деле нам и не нужно? Ведь Максим, например, точно без всего этого обходится. Сам осознает, что он одноклеточный, и ему хорошо.

– Нет, это неправда. Он не такой! И ты мне все это специально говоришь сейчас, чтобы я тоже о нем так думала! Но я точно знаю, что он не такой. Я не верю тебе, не верю!

– Ну, тогда я уже не знаю, как тебе еще объяснять. До тебя не достучаться, похоже. Пустая трата времени. Зачем ты тогда пришла ко мне, чего ты хочешь от меня, скажи?

– Отпусти его, Надя. Ты же все равно его не любишь, ведь правда? Вон, целую философию развела на тему, как можно жить без любви. А я его люблю, я просто жить без него не смогу, понимаешь? Отпусти.

– То есть как это – отпусти? Как ты себе это представляешь? Он же не вещь, чтобы я отпускала, а ты бы поймала на лету.

– Он не нужен тебе, отпусти его, отпусти! – повторяла и повторяла Лиза как заклинание. – Отпусти!

Надя откинулась на спинку стула, долго смотрела на нее, сдвинув сурово брови. Потом проговорила тихо:

– Да ты ведь и вправду больна. Ты хоть понимаешь, что ты не в себе, девочка? Что тебе надо срочно что-то со своим состоянием делать? Ведь это же какой-то диагноз. Я не знаю какой, я не психиатр, но точно диагноз.

– Отпусти его, Надя, отпусти, – снова слезно проговорила Лиза, умоляюще сложив ладони под подбородком. – Я не могу без него, не могу.

И не удержалась, заплакала. Чем испугала Надю еще больше. Поднявшись со стула, она налила в стакан воды, поставила перед Лизой:

– На, выпей и успокойся. И все, хватит бесполезных разговоров. Все, что могла, я тебе объяснила. И даже больше. И вообще, мне уходить на работу пора. Пойдем, я тебя провожу.

И, не дожидаясь ответа, пошла в прихожую. Лизе ничего не оставалось, как последовать за ней. Уже надев кроссовки, она спросила, тихо всхлипнув:

– Что же мне теперь делать, а?

– Не знаю, – довольно жестко ответила Надя. – Я бы на твоем месте срочно занялась своим душевным здоровьем. Так ведь можно и до катастрофы себя довести.

– Но я…

– Все, милая, все. Иди. Я и в самом деле могу опоздать.

Надя почти вытолкала ее за дверь и захлопнула ее быстро. Лиза медленно спустилась по лестнице, вышла из дома.

На улице было все по-прежнему. Кругом суетилась летняя счастливая жизнь, и ветер играл тополиными листьями, и пухлые облака плыли по безмятежно чистому небу, и где-то играла музыка. Легкомысленная, разухабистая песенка популярной исполнительницы, в которой слова есть, а смысла нет. А может, и вообще нигде нет никакого смысла. Такая вот жизнь – без смыслов. И без любви. А если она есть в тебе, как тогда жить? Что с ней делать? Ведь должен же быть какой-то выход, правда?

Или нет выхода? Но тогда ведь и жить нельзя.

И снова в ногах возникла слабость, и по спине пробежал противный липкий холод. И голова закружилась. Лиза дошла до скамьи, спрятанной в кустах сирени, села на нее, отдышалась. Потом огляделась вокруг.

Двор был такой же примерно, как тот, в котором она жила. Та же самая детская площадка, такие же клумбы с неприхотливыми цветами. По этому двору будет ходить каждый день Максим. Только здесь его можно будет увидеть. И попасть ему навстречу, и поговорить.

Хотя и сегодня можно поговорить. Просто сидеть на этой скамейке и ждать.

Она видела, как вскоре из подъезда выскочила Надя и быстро пошла прочь, глянув на часы. Значит, и в самом деле на работу опаздывает. Не обманула.

Сидела она недолго – вскоре увидела, как Максим идет по двору не торопясь. Вальяжно так вышагивает, в руках пакет держит. Наверное, продуктов купил. И сердце запрыгало в груди от страха: окликнуть его, не окликнуть? Может, не надо сейчас? Может, потом? Ведь теперь она знает, куда он будет каждый день возвращаться?

Но ноги сами подняли ее со скамьи, и она вышла из своего укрытия, шагнула ему навстречу:

– Здравствуй, Максим.

Он вздрогнул и остановился как вкопанный. Смотрел на нее с ужасом. Ей показалось даже, что по лицу его пробежала нервная судорога. Еще увидела, как сильно дернулся кадык на горле. И снова произнесла тихо:

– Максим, я только хотела…

Он не дал ей договорить. Шагнул навстречу, подошел совсем близко, больно ухватился твердыми пальцами за предплечье. Она даже вскрикнула слегка – так было больно.

– Тише, не ори, – проговорил хрипло и потащил ее куда-то в сторону. Как оказалось, за те самые кусты сирени, в которых она только что пряталась.

– Ты чего добиваешься, а? Чего ты меня преследуешь? Терпение мое испытываешь, да? – шептал он ей в ухо так же хрипло и злобно. – Так учти, терпение мое тоже не бесконечно! Я могу и меры принять, если не отстанешь! Неприятностей захотела, да? Может, мне в полицию тебя сдать за незаконное преследование?

Он все сильнее сжимал ее предплечье и будто пытался приподнять ее над собой. Потом толкнул сильно, так, что она чуть не упала, и снова зашипел злобно:

– Чтобы я тебя больше не видел, поняла? Ты сейчас уйдешь и никогда больше здесь не появишься! Иначе… Иначе я не знаю, что сделаю! Ты меня уже до белого каления довела!

– Но Максим… Я прошу тебя, пожалуйста… Дай мне тебе объяснить…

– Ничего не надо мне объяснять! Да что ты вообразила себе вообще, я не понимаю? Неужели это так трудно понять, что вместе мы никогда не будем, а? Ни-ког-да! Слышишь меня? Усвой это в своей глупой голове, перестань меня преследовать! Никогда, слышишь? Ни-ког-да!

Это его «никогда» звучало так, будто ей вбивали гвозди в голову. Ни-ког-да! Наверное, так же неотвратимо вбиваются гвозди и в крышку гроба – ни-ког-да, ни-ког-да…

А еще показалось, что она вдруг оглохла и ослепла. И будто нет ее. Исчезла. Но сердце же бьется часто и больно – значит, не совсем исчезла. Надо просто побольше воздуха глотнуть!

Открыла глаза и увидела, что Максима рядом уже нет. Повернула голову – да вот же он, идет решительно и торопливо к двери подъезда. Вошел, дверь закрылась.

Все. Нет его. Как страшно, как гулко внутри. Как больно. Невыносимо больно.

Не помнила, как потом добиралась до дома. Тетя Соня открыла ей дверь, испуганно положила руку на грудь, распахнула глаза:

– Боже, детка! Что с тобой? Ты же на себя не похожа! Давай я помогу тебе до дивана дойти. Что у тебя болит? Где болит, скажи? Я сейчас скорую вызову.

– Ничего у меня не болит, тетя Соня. Просто… Просто я умерла, наверное.

– Да бог с тобой, Лиза! Что ты такое говоришь, сама не понимаешь! Ну что ты, в самом деле, так близко к сердцу всю эту историю приняла. Да у тебя еще этих любовей будет – со счета собьешься! Вся жизнь у тебя впереди!

– Нет. Ничего у меня больше не будет. Никогда. Ни-ког-да…

– Ну, я не знаю, как тебя еще утешить, что еще сказать. Наверное, тебе просто поесть хорошо надо. Организм, хоть и молодой, тоже ведь не железный! А ты ему такие эмоциональные испытания устроила! Нельзя же так, что ты! Пойдем, я тебя борщом накормлю, а?

Ее даже слегка передернуло от одного только упоминания о еде. Какой борщ, о чем это тетя Соня? И проговорила тихо, почти из последних сил:

– Нет, не хочу. Я сегодня кофе пила и булку съела. Я не голодная, теть Сонь. Я просто полежу, можно? Я спать хочу.

– Да, конечно, иди, ложись. Сон – это тоже хорошо. Сон вылечивает. Как же ты так, деточка, господи. До чего же ты себя довела. А главное, мне ведь и посоветоваться не с кем, что с тобой делать, как тебе помочь! Да что же это такое, господи. Ни матери твоей позвонить нельзя, ни отцу. Все будет без толку!

Под причитания тети Сони она уснула. Будто провалилась куда-то, будто чьи-то жадные руки подхватили ее на лету.

А тетя Соня, услышав, как жалобно верещит телефон в ее рюкзаке, достала его, приняла звонок:

– Да. Это я, Сережа, Лизочкина тетя. Помнишь, ты ко мне приходил, приносил лекарство? Молодец, что помнишь. А Лиза спит, Сережа. Вот только уснула. Болеет она. Да, плохо совсем. Не знаю, что делать. Да, приходи, конечно, ты же адрес мой знаешь! Завтра приходи, да. Всего тебе доброго, милый.

Ночью Лиза проснулась от физической боли. Предплечье горело в том месте, где остались следы от пальцев Максима, и было такое ощущение, будто он снова схватил ее и сжимает сильно.

А потом вдруг отпустило. То есть физическая боль отпустила. Но пришло другое ощущение, очень ясное и безысходно горькое. Неотвратимое.

Жизнь кончена, да. А зачем теперь жить? Для чего? Для кого? Чтобы вариться в своем одиночестве, как в адовом котле? Нет, на эти муки у нее больше сил нет. Ушли вместе с физической болью. Устала. Боже, как она устала! Все! Все…

И тут же мысли завертелись только в одном направлении – как уйти. И в голове сразу прояснилось, и даже легкость какая-то появилась: вот же он, выход! Да, да, надо уйти.

И Максим пусть узнает, что она ушла – вот так. И опомнится, да поздно будет!

Хотя как он узнает? Может, прощальное письмо ему написать? Или позвонить? Но ведь некуда писать и звонить нельзя. Хотя можно это письмо отправить на тот адрес, где он теперь с Надей.

И остановила себя сердито: все, хватит! Не надо никаких писем, ведь ясно, что Максим не будет о ней жалеть! Горькая ясность, ужасная, убийственная.

Вот оно, правильное слово. Убийственная. Нужно себя убить. И надо придумать как.

Что-то она недавно такое слышала, ведь кто-то ей рассказывал что-то на эту тему! Надо просто вспомнить.

И вспомнила! Дашка рассказывала, как ее соседка умерла. Как с собой покончила. И даже голос Дашкин услышала, как она объясняла им с Асей, распахнув от ужаса глаза:

– Оказывается, это так ужасно, девчонки, представляете? Человек что-то выпивает, ложится и будто засыпает. А вскоре у него сосуды рвутся, и все…

Ася, помнится, даже рассердилась тогда на Дашку:

– Ох, не понимаю. Что такого должно произойти, чтобы… Почему твоя соседка это с собой сотворила?

– У нее была несчастная любовь. Она хотела парня своего наказать.

– Да глупость у нее в голове была, а не любовь!

Ася, Ася… Вот с кем ей жалко будет расстаться! Прости меня, Ася. И Дашка. И тетя Соня. И Сереж…

Так, стоп! Нельзя отпускать себя в жалость! Надо вставать с дивана и действовать. Вон за окном птицы запели. Значит, утро уже. И надо тихо из квартиры выскользнуть, пока тетя Соня не проснулась. И пойти, купить это самое, отчего сосуды рвутся…

Потом надо будет уйти к себе. У тети Сони нельзя умирать, она испугается. Не дай бог, еще и сердечный приступ случится. Конечно, можно это выпить, она и не увидит. Но потом-то что будет, когда тетя Соня обнаружит ее неживую!

Да, надо умирать дома. Хорошо, что она ключи автоматически с собой прихватила, когда уходила. Дома – это вполне нормально. По крайней мере, с мамой точно ничего не случится. Даже наоборот.

Тихо встала с дивана, тихо собралась, выскользнула за дверь. На улице было по-утреннему свежо, первые солнечные лучи купались в небольших лужицах, неуловимо пахло влажной землей и травой. Наверняка ночью дождь был. Потом к этим запахам примешались запахи кофе и горячей еды. Люди встают, завтраки себе готовят, делают тосты, яичницу жарят. Для них этот день – очередной. Вполне обычный.

Когда вышла из аптеки, уже ничего не чувствовала. Ни запахов, ни утра, ни себя во времени и пространстве. Подошла к своему дому, села на скамью около детской площадки. Сидела недолго – вскоре увидела, как из подъезда вышла мама и быстро пошла в сторону автобусной остановки. Почти побежала. Наверное, на работу опаздывает. Все, можно идти.

Дома села за стол, поставила перед собой чайное блюдечко, принялась аккуратно высвобождать таблетки из блистера. Они падали в блюдце с тихим звоном: сейчас, сейчас… Скоро все кончится.

Мысли ее прервал телефонный звонок. Надо же, оказывается, она успела телефон сунуть в рюкзак, когда уходила от тети Сони!

Конечно, звонил Сережа. Кто еще ей может звонить?

И сердце дрогнуло чувством вины: Сережа, Сережа… Ты был моим настоящим другом, а я даже не вспомнила о тебе и не собиралась прощаться. Ну что ж, это хорошо, что ты позвонил! Хорошо услышать твой голос. Пусть я уйду на фоне твоего голоса, может, мне это поможет. Там поможет.

– Да, Сереж, доброе утро.

Ответила и усмехнулась от нелепости сказанного: какое ж оно доброе для них, это утро? Вовсе не доброе.

– Привет! Ты опять пропала?

– Да, я пропала. Совсем пропала.

– Ты где сейчас? У своей тети, да? Я вчера тебе звонил, а тетя ответила на звонок. Между прочим, в гости меня пригласила. Я сейчас к ней приеду? Она говорила тебе, что я звонил?

– Нет, Сереж, я не у тети. Я у себя дома. Не езди к ней.

– Ну тогда я к тебе домой приеду? Давно ж не виделись.

– Нет. Не приезжай, не надо.

– Но почему?

– Я… Я не одна.

– То есть? Не понял.

– Я не одна. Что тут непонятного? И не звони мне, не надо. Мы больше с тобой никогда не увидимся, Сережа. Спасибо тебе за все. Ты хороший, ты очень хороший. Ты проживешь красивую счастливую жизнь, я этого тебе желаю. Прощай, Сережа.

Она быстро нажала на кнопку отбоя, потом отключила телефон, отодвинула его от себя подальше. Все, все. Пусть не звонит больше. Не мешает ей. Сосредоточиться надо.

Но не получалось никак сосредоточиться. Доставала таблетки одну за другой, и они снова послушно падали в блюдце. А в голове крутилась одна и та же глупая мысль: почему она сказала Сереже, что не одна? Получилось, будто обидела его, что ли?

Хотя почему обидела? Это ведь правда. Она не одна. Одна с той субстанцией, которая сейчас в ней живет. Имя ей – несчастная любовь. Или она как-то по-другому называется? Любовь-обморок? Любовь-болезнь? А впрочем, какая разница теперь. Все равно эта субстанция умрет вместе с ней. И пусть умрет. И так ей и надо. Больше мучить ее не будет.

Все, таблетки все высвобождены из блистеров. Надо налить стакан воды, уйти в свою комнату. Выпить их и лечь на диван.

Оказалось, это не очень и просто – выпить сразу много таблеток. Но все получилось, хоть и с трудом. Теперь только закрыть глаза, лежать и ждать. О, вот и голова уже поплыла, и скрутило внутри спиралью, и понесло, и темнота обрушилась тяжестью. Это все. Неужели это все?! Все, все…

А Сережа тем временем уже звонил в дверь тети-Сониной квартиры. Она открыла ему, проговорила растерянно:

– Ты ведь к Лизочке, да? А ее нет. Когда успела уйти – не понимаю!

– Она у себя дома сейчас. Я ей звонил. Скажите, а что случилось? У нее голос такой, будто она не в себе.

– Так она действительно не в себе, милый. Боюсь я за нее, очень боюсь.

– Она мне сказала, что не одна сейчас. А с кем она может быть?

– Да ни с кем! Придумала она все! Вчера у нее такое состояние ужасное было. Ты бы поехал к ней сейчас, а? Не оставлял бы ее одну?

– Да, поеду. А ключи от Лизиной квартиры у вас есть?

– Ой, нет у меня ключей. Мы с Лизиной мамой не в тех отношениях, чтобы она ключи у меня хранила. Все сложно у нас.

– Хорошо. Я к ней сейчас поеду. Я надеялся, что она меня просто обманывала, когда говорила, что не у вас находится. Чтобы я не приезжал. Значит, она все-таки дома.

– Поезжай, милый, поезжай. Я бы тоже поехала, да что-то сердце с утра прихватило. Такое предчувствие нехорошее. И сон мне очень плохой снился!

Сережа уже не слушал ее, бросился вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Тетя Соня перекрестила его в спину и схватилась за сердце, и так и стояла еще долго. Потом закрыла дверь, пошла в комнату, села на диван, проговорила с тихим отчаянием:

– Только бы ничего страшного с тобой не случилось, Лизонька. Только бы ничего страшного…

Доехал Сережа быстро, удачно поймал попутку. Не дожидаясь лифта, взлетел на нужный этаж, позвонил в Лизину дверь. Потом еще позвонил, еще… Когда понял, что она ему не откроет, позвонил в соседнюю дверь. Выглянула пожилая женщина, и он, ничего ей не объясняя, проговорил торопливо:

– Можно, я через ваш балкон перелезу? Там с Лизой что-то случилось!

Наверное, у него было такое лицо – соседка сразу прониклась его тревогой. И проговорила растерянно:

– Да как ты перелезешь-то, милый? Балкон-то у них застеклен. Нет, тебе там не перелезть.

– Но что же мне делать? Мне все равно надо.

– Да ты погоди, погоди. Пойдем к Ирке, она этажом ниже живет. Это подружка Аллы, наверняка у нее ключи есть. Я думаю, Алла ей запасные ключи оставляет на всякий случай. Пойдем. Только бы Ирка сейчас дома была.

Ира открыла им дверь, выслушала просьбу и развела руками:

– Так нет у меня ключей, Алла недавно забрала. Испугалась, что бывший муж придет и заберет что-нибудь из вещей. Ругалась она с ним в последние дни…

Сережа не стал слушать, о чем ругалась Лизина мать с бывшим мужем, снова бросился к двери, застучал по ней кулаками в отчаянии.

И она открылась вдруг сама. Он даже назад отпрянул от неожиданности и чуть не повалил подоспевшую к двери Иру.

Вместе они вошли в квартиру, и Сережа позвал громко:

– Лиза, ты здесь? Лиза!

– Да что ты блажишь, иди к ней в комнату. А я пока в спальню загляну и на кухню! – решительно скомандовала Ира.

А соседка так и стояла в дверях, не решаясь войти, только охала тихо.

А через минуту все пришло в движение: Сережа заполошно кричал что-то в телефон, вызывая скорую, Ира звонила Алле, соседка кудахтала в прихожей, так и не решаясь войти в квартиру.

Скорая приехала быстро. Пока Лизу несли на носилках к машине, Сережа все пытался схватить за локоть врача, кричал на него сердито:

– Она ведь не умрет, правда? Скажите мне только одно – она не умрет?

– Да откуда я знаю, парень, – досадливо отмахивался от него молодой врач. – Не мешай лучше, не путайся под ногами! Отстань.

– Вряд ли довезем, – тихо проговорила медсестра и вздохнула: – Хотя кто его знает. Организм молодой, может, и справится. Хоть бы повезло девчонке, а то у нас какой-то плохой день сегодня.

– А можно я с вами поеду? – жалобно попросил Сережа, обращаясь к врачу.

– Ладно, – махнул тот рукой. – Соседке только скажи, чтобы родителям девочки дозвонились. И в квартире пусть кто-то будет до их приезда! Мало ли что.