* * *

Свет был зыбким и неприятным, как серое желе, и вовсе не хотелось плыть туда, в этот свет. Но с другой стороны – надо. Все говорит о том, что надо. Будто какая сила туда тянет, будто приказывает кто – плыви! Нет у тебя другой дороги. Плыви, не бойся. Можешь даже глаза открыть.

Но страшно. И не хочется! А приказывающая сила опять талдычит свое: открывай глаза! Ну же!

Ладно, надо попробовать разомкнуть веки.

Серый свет перебегает по ресницам, открывается что-то белое, ровное. И от этого белого тоже плохо. Что-то подступает к горлу, не дает дышать. И боль такая похожая на судорогу. Зря, зря глаза открыла.

О! А это кто? Знакомые очертания. Разве через дурноту разглядишь, кто это?

Сглотнула, и дурнота отступила, и Лиза увидела, что это ведь тетя Соня на нее смотрит! Так внимательно смотрит, глаза испуганные и в то же время радостные. А лицо… Какое странное у тети Сони лицо. Будто больное. Да, очень больное, осунувшееся. А может, это не тетя Соня? Может, она, настоящая, в той жизни осталась? А здесь просто ее бледная тень?

А вот и лицо ее исчезло. Вместо него появилось другое. Мужское, внимательное, сердитое. Взгляд сквозь очки пристальный. Кто это? Никогда раньше этого лица не видела. И одет этот дядька странно, что-то на нем такое веселенькое. Бирюзовое. О, да он говорит что-то, губы шевелятся! Надо напрячься, понять, что он ей говорит.

– Ты меня слышишь, скажи? Как тебя зовут? Ну?

– Ли… Лиза…

Она говорить может! Но голос какой-то петушиный, с хрипотцой. И в горле что-то мешает.

– Отлично! Прекрасно! Молодец! – почему-то страшно обрадовался дядька. Но потом снова проговорил строго: – Назови свое полное имя! Фамилию, имя, отчество!

– Верховская Елизавета Львовна.

– Сколько тебе лет?

– Девятнадцать. Нет, мне же двадцать недавно исполнилось? Или нет еще, не исполнилось…

– Да моя ты хорошая! Молодец! Слава богу. Мы худшего ожидали.

Последнюю фразу он произнес не ей, а куда-то в сторону. Наверное, тете Соне ее сказал. Вон, как она головой кивает и улыбается радостно.

– Скажите, а где я? Что со мной, а? – спросила осторожно, снова проглатывая накатившую дурноту.

– Теперь с тобой все хорошо будет, девочка! – погладил ее по плечу мужик и улыбнулся. – Слава богу, все хорошо. Мальчик твой вовремя успел, он молодец, спасибо ему скажи.

– Максим?!

– Нет, его вроде по-другому зовут. Это он тебя спас. Повезло, что дверь в квартиру открыта была.

– Какая дверь? – переспросила она почти страдальчески. – Я не понимаю… Какая дверь?

– Ты забыла запереть за собой дверь, когда вошла в квартиру, – торопливо пояснила за спиной мужика тетя Соня.

А мужик весело продолжил, и непонятно было, в чью сторону он продолжил:

– Такой замечательный пацан. Молодец просто, уважаю! Каждый день тут крутился, надоедал всем. А сегодня с утра его выгнали, больно уж суетился. Жалко, выходит, что выгнали. Ты взяла да очнулась, надо же! Да и то – сколько уже можно валяться в коме?

– А сколько я… валялась?

– Немного. Три дня всего. Это уж я так, преувеличиваю от радости. Жалко, что твой мальчик сегодня не придет, да.

О каком мальчике он говорит? Что за мальчик? И дался ему какой-то мальчик. Очень, очень странный мужик этот, в бирюзовом!

– Он про Сережу говорит, Лизонька, – торопливо пояснила ей тетя Соня. – Сережа ведь тебя спас, не отпустил туда.

Тетя Соня вдруг заплакала, но очень странно, как ей показалось. Слезы текут из глаз, а губы дрожат в улыбке. Вот слезинка добежала до уголка рта, и тетя Соня ее слизнула очень смешно. И следующую слезинку слизнула.

Надо ей сказать, как это смешно. Надо, но силы закончились.

– Я спать очень хочу. Можно я немного посплю, а?

Мужик с тетей Соней в унисон закивали головами: можно, можно! И сразу уплыли куда-то, и она уплыла. Но того серого цвета больше не было, а, наоборот, свет был приятно молочным, убаюкивающим. Так хорошо было в нем, тепло и спокойно.

Она уже не слышала, как врач проговорил тихо:

– Пусть она спит, теперь уже все хорошо будет, не беспокойтесь. Пойдемте ко мне в кабинет, нам поговорить надо. Пойдемте, пойдемте.

– А вы какой врач? Вы терапевт? Что-то я вас раньше не видела. Тут вроде другие врачи были.

– Нет. Я психиатр. Как раз первый день на работу после отпуска вышел. Меня зовут Евгений Маркович Шахов. А вас как зовут?

– Софья Ильинична.

– Вы бабушка девочки?

– Да, только не родная. Я сестра ее бабушки. Да и то лишь по матери. Можно сказать, совсем дальняя родственница.

– Понятно. Ну что ж, идемте, Софья Ильинична! Разговор нам предстоит долгий.

У себя в кабинете он усадил ее в кресло, сам сел напротив. Спросил участливо:

– У вас вид ужасно уставший. Хотите, кофе сварю?

– Нет, лучше чаю. Зеленого.

– Ну, чаю так чаю.

Пока он возился с чайником и заваркой, Софья Ильинична разглядывала его исподтишка. Такой неуклюжий. И роста небольшого, и полноват. На медвежонка похож. Но взгляд хороший, открытый. Глаза умные. Наверное, у психиатров и должны быть такие глаза – умные и пронзительные?

Ставя перед ней чашку с чаем, Евгений Маркович спросил как бы невзначай:

– А что родители девочки? Мне сказали, они к ней не пришли ни разу. Она что, сирота?

– Нет, что вы. Есть у нее родители. И мать и отец есть. Просто… Как бы вам это объяснить… Там ситуация такая неоднозначная. В двух словах и не расскажешь.

– А мы с вами никуда не торопимся, правда? Вы пейте, пейте чай. И рассказывайте. А я очень внимательно вас буду слушать, Софья Ильинична. Рассказывайте.

От его голоса она приободрилась немного и сама не заметила, как полилась ее речь, как говорит спокойно и грустно:

– Да, в семье очень все сложно, поверьте. Лизина мать очень любила ее отца, была верной и преданной, очень старалась быть идеальной женой. Очень старалась! А Лиза… Как бы это сказать… В эти старания не очень вписывалась. Нет, не подумайте, что она росла трудным ребенком, скорее наоборот! Просто росла как чертополох, сама по себе. Ну вот, собственно, так они и жили, пока не случилось ужасное. Пока Лизин отец не бросил Лизину мать. Ушел к другой женщине, у него там новая семья, новый ребенок. А Лизина мать все это очень тяжело переживает, понимаете? И Лизу винит. Кого ей больше винить? Некого. А когда на кого-то можно свое переживание скинуть, ведь всегда легче, правда?

Евгений Маркович ничего не ответил, только головой повел, и это могло означать что угодно. И согласие, и несогласие. Софья Ильинична вздохнула и заговорила снова:

– Но это еще полбеды. Настоящая беда была в том, что Лизина мать приехала из отпуска не одна. Она приехала вместе с молодым мужчиной. Как я поняла, этот мужчина был гораздо младше по возрасту. И Лиза влюбилась в него совершенно отчаянно, и голову потеряла! Да что там говорить, она себя полностью потеряла. Уже отчета не отдавала себе, что делает. Ходила, преследовала этого Максима, проходу ему не давала. Он от Лизиной матери ушел, конечно. А что ему было делать? Его тоже можно понять. А мать Лизе этого не простила, конечно. И Лиза ушла от нее, у меня жила. На моих глазах все это сумасшествие с девочкой происходило. Я понимаю, конечно, что мне самой ее надо было к психиатру сводить, но разве бы я с ней справилась, разве она меня послушает? Я ведь ей по сути никто, седьмая вода на киселе, двоюродная бабка. Вот и приходилось мне все это наблюдать. Это ведь в какой-то диагноз вписывается, да? То, что с Лизой происходило?

– Да. Вписывается. И в совершенно определенный диагноз.

– Боже, ужас какой. Но ведь Лиза – она же совершенно нормальная. Как же так получилось, а? Нет, я понимаю, конечно. Когда при живых родителях ребенок растет сиротой, с ним всякое может случиться. А ведь она сирота. Вон, Алла, ее мать, даже в больницу к ней не пришла. Будто вычеркнула дочь из жизни. Как так можно, не понимаю? Неужели такое и у других бывает?

– Бывает, бывает, – вздохнул Евгений Маркович, поправляя очки. И тут же проговорил деловито: – Я сейчас вам несколько вопросов задам, вы попытайтесь сосредоточиться и ответить! Хорошо?

– Хорошо, задавайте.

– Скажите, кто-то из родственников Лизы имеет психические заболевания? Есть такое в роду со стороны матери или отца?

– Нет. Точно нет. Я бы знала.

– А у Лизы какой тип характера? Она экстраверт или интроверт? Как она отношения умеет выстраивать?

– Она скорее интроверт, да. Хотя есть у нее подружки-студентки, и мальчик есть. Она его называет хорошим другом.

– Понятно. Про эмоциональную холодность Лизиных родителей вы мне уже рассказали, да. А как это все с ней происходило, с чего началась привязанность именно к этому мужчине?

– Ой, я не знаю. Это у матери надо спрашивать, наверное. Я увидела Лизу уже такой – испуганной, страдающей, с больными глазами. Она от матери ушла, у меня жила последние дни. Мне и рассказывала все. Как сильно любит, как без этого Максима жить не может. Как ходит к нему на работу, как преследует его. Начинала говорить о нем, и будто тряслась вся! И ночами не спала, и не ела ничего.

– У нее была депрессия, по-вашему?

– Да, была, я думаю. Я очень пугалась этого ее состояния.

– А бредовой симптоматики не было? Как вам казалось?

– Нет, нет. Этого не было. Она много говорила, но только о том, как сильно любит. Какой он замечательный, этот Максим. Я пыталась ее разубедить, мол, откуда ты знаешь, какой он? Ведь знаешь его несколько дней всего. Но она меня будто не слышала. Все Максим да Максим, да он меня должен понять и услышать.

– Это можно назвать одержимостью, как вы думаете?

– Да, да! Вот это правильное слово – одержимость! Я бы еще сказала – навязчивость. Она ведь даже адрес его домашний добыла, к матери его ходила, к жене.

– А признаки деструктивного поведения у нее были?

– Не поняла… Что это?

– Ну, склонность к самоистязанию, голодовки, истерики, нервные срывы?

– Нет, этого не было, она тихо себя вела, тихо страдала. Не ела ничего, но это и преднамеренной голодовкой назвать нельзя. Не могла просто есть, не хотела. Измучилась вся.

– Ну что ж, Софья Ильинична, первоначальная картина мне практически ясна. Будем считать, что девочка пережила только первую стадию синдрома.

– Какого синдрома? Я не понимаю.

– Это психическое расстройство называется синдром Адели. Характеризуется любовной зависимостью и болезненной страстью к объекту привязанности. Проявляется преследованием объекта любви, стремлением участвовать в его жизни, снижением интереса к себе как к личности. Я понятно объясняю или вопросы есть?

– Есть, – растерянно проговорила Софья Ильинична. – А кто это? Кто это такая – Адель? Почему синдром Адели?

– Ну, это целая история. Вы ведь наверняка знаете такого писателя – Виктора Гюго?

– Конечно, знаю.

– Ну вот. У него была дочь Адель. По ее имени и назвали этот синдром. Адель была безответно влюблена в офицера, преследовала его, оплачивала долги, называла мужем, невзирая на брак мужчины с другой женщиной. Половину своей жизни Адель провела в психиатрической больнице.

– Боже, какой ужас! Неужели и Лиза тоже…

– Нет, с ней не так все страшно. Я ж вам уже сказал, что девочка пережила только первую стадию синдрома. Я думаю, все поправимо. Я проведу несколько сеансов психотерапии, назначу антидепрессанты. А дальше вы уже сами. Тут ведь от родственников многое зависит. Если не все зависит… Например, правильная организация окружающего пространства.

– Да, да, я понимаю, но… Я ведь уже вам сказала, что Лиза – она ведь как сирота при живых родителях. А с меня какой спрос? Я старый человек, мне бы самой для себя еще как-то суметь организовать окружающее пространство. Нет, я попытаюсь, конечно…

– Я вас понял, Софья Ильинична. Дайте-ка мне телефон Лизиной матери. И отца. Мне нужно поговорить со всеми.

– Да, конечно. Я вам оставлю телефон Аллы. А вот Леве, Лизиному отцу, не надо бы звонить. Там все неоднозначно в его новой жизни. Как бы еще хуже для Лизы не было, понимаете?

– И все же оставьте мне его телефон. Я разберусь. А сейчас идите домой, Софья Ильинична. Я вижу, как вы устали. Не дай бог, вам плохо будет.

– Да, я бы отдохнула. Едва на ногах держусь.

– Идите, идите. И завтра можете не приходить. Я отца девочки вызову. С ним буду работать.

– Ой, не знаю, получится ли у вас.

– Я врач, Софья Ильинична. Я попробую. Спасибо, идите.