* * *

Хотя бы в эту ночь ей удалось уснуть! Наверное, организм уже крепко измучился и сам отключился. И спасибо ему за это. Вот если бы еще можно было совсем не просыпаться.

Но проснуться пришлось. И довольно поздно: часы показывали десять утра. Прислушалась – тихо в квартире. И впрямь, никого ж нет! Мать на работе, и у Максима сегодня первый рабочий день!

А ей сегодня что делать? Маяться своей нечаянной одержимостью? Ведь то, что с ней происходит, иначе и не назовешь. Только проснулась, и сразу в памяти всплывает лицо Максима, его глаза, его манера прикладывать пальцы к виску, его улыбка, сдержанно вежливая. Да, он с одной и той же улыбкой смотрит на нее и на мать, и выражение лица не меняется!

А если бы он догадался обо всем? Если бы понял, что он для нее значит? Что она любит его? Ведь он же не знает ничего, он и думать об этом наверняка боится! И его можно понять.

Надо ему все сказать, вот что. Все как есть. Признаться в своих душевных муках. И пусть делает что хочет.

Да, именно так! Иначе она просто не выдержит! Надо ему все сказать!

Но как? Не дома же, не на кухне? Не на этой территории, где обитает мать?

И в голове тут же зазвучало то, что память вобрала в себя так старательно: угол Первомайской и Шевченко, стекляшка мощная, высотка, компания «Абсолют» на шестнадцатом этаже.

Да все очень просто, оказывается. Нужно встретить его после работы, как бы случайно. И надо быть легкой, веселой и хорошо выглядеть. И все ее признания будут легкими и веселыми, и он услышит. И удивится, и будет смотреть на нее с доброй улыбкой. Потом обнимет ее скажет что-нибудь ласковое. Например: «Девочка моя, как же ты измучилась, почему сразу во всем не призналась?»

Да, пусть все красиво будет! Как в кино!

А потом… Потом как-то все разрешится само собой. Главное, он ее услышит! И они вместе придумают, что делать дальше. Можно ведь, например, квартиру снять? Не оставаться же на одной территории с матерью? Можно уйти и никогда больше ее не видеть.

Подскочила к шкафу, распахнула двери решительно. Так, что надеть? А ведь нет ничего такого романтически киношного. Бедненько как-то в шкафу. Оно и понятно – надобности в нарядах не было.

Разве что привычные джинсы с белой рубашкой надеть? Белая рубашка – это всегда нарядно. И голову помыть надо, и волосы уложить, и глаза подкрасить, и губы. Ведь и впрямь стоит признать, что она вечно серой мышкой выглядит! Букой! Как такая бука может кому-то понравиться?

Хорошо, что красивая стрижка не успела обрасти, волосы легли после мытья вполне прилично. А вот с косметикой была беда – не умела она ею пользоваться. Всегда относилась с предубеждением к этим кукольным напомаженным личикам, хлопающим ресничками глазкам и рыбьим губам. Тем более что косметику пришлось заимствовать у матери, и все время не покидало чувство, что она каким-то образом наблюдает за ней.

Но что получилось, то получилось. Глянула на себя в зеркало, улыбнулась. Как будто другая девчонка там, не она. Вот что с человеком любовь делает, надо же!

До вечера было еще далеко, но дома уже оставаться не могла, места себе не находила. Выскочила из подъезда, увидела тетю Иру.

– О, Лизка! Это ты, что ли? Не узнать. Что это с тобой стряслось такое? Вроде сроду не красилась. И глаза блестят. Влюбилась, что ли, Лизка?

– Да, теть Ир! Влюбилась!

– И в кого же? В того мальчика белобрысенького, который все время у нашего подъезда околачивается, тебя ждет?

– Нет, не в него.

– Ладно, не говори, если не хочешь. Это хорошо, что ты влюбилась, Лизка. Значит, матери не станешь мешать личную жизнь устраивать, под ногами у нее путаться. Как у нее там с личной жизнью-то, все по плану идет? Я ведь так к Алле и не зашла, все помешать боюсь. Ты ей передай, что я беспокоюсь, ладно? Пусть она сама ко мне хоть на минутку заскочит! А то, поди, и на минуту не может оторваться от своего хахаля!

Она ничего не ответила, только поморщилась недовольно. Так не хотелось об этом думать, а тетя Ира ее носом в проблему сунула! Да еще и так некрасиво Максима обозвала – хахаль. Какой он ей хахаль? Ну вот кто ее просил, а? Только настроение испортила!

– Ты чего, Лизка? Чего лицо такое недовольное? Что-то у матери не так, да? – озабоченно переспросила тетя Ира.

– Да все так… Не знаю я! Извините, мне идти надо.

И пошла быстро прочь, будто сбегала. Не от тети Иры, а от проблемы. Ведь будет проблема, еще какая. Это будет сплошной ужас у нее с матерью, а не проблема! Но сейчас не думать об этом, не думать. Ведь как-то все должно разрешиться, правда? Не убьет же она ее? А если даже убьет – пусть лучше так, чем жить и мучиться одержимостью!

До вечера оставалось еще много времени. Интересно, во сколько на фирме «Абсолют» рабочий день заканчивается? В пять? В шесть? В семь? Да, на всякий случай надо к пяти прийти или чуть пораньше. А пока можно время пустой прогулкой убить. Быстрой ходьбой. Говорят, быстрая ходьба успокаивает, приводит мысли в порядок. Размеренное движение, размеренные мысли.

Но ничего не получилось – какие там размеренные мысли! Полный сумбур в голове. И страх. Вот как она скажет ему, что любит, что просто жить без него не может? Что мучается ночами, когда слышит из спальни этот мамин смех? А вдруг он ее отвергнет? Скажет: совсем берега потеряла, ненормальная? Тогда что ей делать?

Она даже остановилась как вкопанная, и страх мурашками побежал по спине. Конечно, для Максима ее признание дико будет звучать. Наверняка же растеряется. Да она и сама понимает, что все это ужасно выглядит, прекрасно понимает! Но только сделать уже ничего не может, это одержимое влечение уже не остановить! Оно независимо от разума растет в ней, растет. Разве можно остановить тайфун, несущий в себе разрушения?

И все же, как она ему скажет? Ведь надо так сказать, чтобы он услышал, чтобы понял, как сильно она его любит!

Ну, поймет, а дальше-то что? Ведь остается надеяться, что все будет так, как она придумала? Обнимет ее и прижмет к себе? И скажет что-нибудь ласковое: «Девочка моя, как же ты настрадалась? Никто тебя не любит, но теперь я тебя буду любить. Я больше не оставлю тебя, не бойся, всегда буду с тобой».

Представила эту картину и чуть не расплакалась. Наверное, это была просто жалость к себе, не более того. Мечта о счастье. «Никто не любит тебя, но теперь я буду тебя любить…»

Какой-то дядька глянул на нее странно, проходя мимо. Потом вернулся, спросил осторожно:

– Девушка, у вас ничего не случилось?

– Нет, нет, – через силу улыбнулась она. – Все хорошо, спасибо!

– Но у вас такое лицо…

– Какое у меня лицо?

– Отчаянное. Будто вы идете к мосту, чтобы с него вниз головой броситься. Ведь не идете?

– Нет. У меня правда все хорошо. Спасибо.

Дядька отошел, а она взяла себя в руки, пошла дальше. Старалась дышать правильно. Надо успокоиться, успокоиться… Вон, хотя бы в кафе зайти, кофе выпить, съесть что-нибудь. Вдруг вспомнила, что не ела ничего с утра.

Сидела в кафе до половины пятого, потом медленно пошла к заветному месту. Вот оно, высотное здание-стекляшка. Подняла глаза, посчитала, где должен быть шестнадцатый этаж – там Максим. И можно присесть на скамью аккурат напротив главного входа в здание, наверняка здесь других выходов нет. Можно сидеть и ждать. А когда он появится, выйти ему навстречу: «Ах, надо же, это ты! А я тут как раз гуляю. Даже не ожидала тебя встретить, надо же!»

В общем, все так и получилось, будто кто-то сверху план расписал по ее желанию. Максим вышел из крутящихся стеклянных дверей, спустился с крыльца, пошел в сторону остановки автобуса. И она встала со скамьи, пошла за ним, догнала, тронула за предплечье, проговорила нарочито удивленно:

– Ой, Максим? Привет!

– Привет, – обернулся он к ней, тоже удивленно улыбаясь. Только его удивление было искренним и даже веселым. – А ты как здесь оказалась, а?

– Так я всегда тут гуляю. Это моя любимая часть города. Сначала по набережной иду, потом через парк перехожу на Шевченко и дальше. И до дома уже пешком.

– Пешком? Так вроде далековато!

– Не, нормально. А вот там, подальше, такая классная липовая аллея есть, ты знаешь?

– Нет. Я раньше в другом конце города жил. В этих местах бывал редко.

– Так я тебе покажу! Тут знаешь сколько разных мест интересных? Я часто здесь гуляю. Кстати, давай телефонами обменяемся? Вдруг ты в следующий раз выйдешь с работы и захочешь пройтись? И позвонишь мне?

– Давай. Давно пора, кстати. А то в одной квартире живем и номеров телефонов не знаем. Мало ли, зачем может звонок понадобиться!

Максим с готовностью достал телефон, и она продиктовала ему свой номер. И торопливо скомандовала:

– Теперь отзвонись, не забудь, чтобы твой номер тоже у меня был.

– Конечно. Уже кликнул.

– Ага. А давай прямо сейчас пешком до дома пойдем? Там еще парк заброшенный есть по дороге и старый фонтан. Я тебе все покажу. Это так красиво, как в старых фильмах! Пойдем?

– Что ж, пойдем. Я сегодня весь день в сидячем положении провел, ноги размять надо. И голова болит. Очень устал, надо развеяться. Веди меня, Сусанин, я тебе доверяю! Кстати, знаешь, как мы в школе прикалывались на эту тему?

– Как?

– Когда гуляли и не могли сориентироваться в пространстве, кто-нибудь из ребят спрашивал: «Куда ты ведешь нас, безумный старик?» А кто-то ему отвечал: «Отстаньте, ребята, я сам заблудился…»

Она рассмеялась его шутке, чувствуя, как разливается внутри теплое счастье. Как звенит нежными колокольчиками. Да, вот оно, то самое ощущение переполненности, которое Лиза никогда раньше не испытывала. Ведь это и есть любовь, а что же еще? И бабочки в животе могут жить и трепыхаться на вполне законном основании!

– У тебя сегодня настроение хорошее, да? – спросил Максим, улыбаясь. – Оказывается, ты и громко смеяться умеешь?

– Да все я умею. Ты же не знаешь про меня ничего! Это я только с виду нелюдимая.

– Ну, это незнание разрешится со временем, надеюсь. Нам же под одной крышей жить.

Она посмотрела на него сбоку, а про себя улыбнулась, как же хорошо он это сказал: жить под одной крышей! Нет, это понятно, что он совсем другую жизнь имеет в виду. Жизнь, от нее отдельную. Жизнь с ее матерью. Но все равно слова эти звучат как музыка. «Под одной крышей…»

Да эта музыка не только в словах звучала, она отовсюду слышалась. В шорохе листвы, в переливах звонка идущего невдалеке трамвая, в теплом ветре, в пятнах света и тени на асфальте. Мир был совсем другой – новый, счастливый, вновь для нее открывшийся. Никогда, никогда она раньше такого мира не ощущала. Кажется, можно оттолкнуться ногами от земли и взлететь! И протянуть ему руку – давай со мной!

Но счастье погасло в один момент, когда у Макса в кармане зазвонил телефон и он произнес озабоченно:

– Погоди, Лиза, это мама звонит. Погоди, я отвечу.

И даже лицо его сделалось другим. Таким, будто ее сейчас рядом не было. Весь ушел в разговор.

– Да, Аллочка, я домой иду! Вернее, мы с Лизой идем. Да вот, представь себе, встретились совершенно случайно! Лиза уговорила меня пешком до дома пройтись. Во сколько будем? Я думаю, минут через сорок. Да мне все равно, Аллочка, что ты приготовишь на ужин! Ты же знаешь, что я всеядный! Ну хорошо, пусть будет жаркое. Может, по дороге что-то купить надо? Нет? Ты уже все купила? Ну давай, мы уже скоро…

Сунув телефон обратно в карман, он проговорил деловито:

– Алла там ужин готовит. Пойдем быстрее, а? Я обещал скоро быть дома.

– Но ты же сказал, через сорок минут, я слышала.

– Я думаю, за сорок минут не дойдем.

– Ну, позже придем, что такого?

Он посмотрел на нее странно, будто не понимал, чего она от него хочет. Не скажешь же ему прямо: не хочу, мол, чтобы ты от меня уходил!

– Скажи, как тут можно путь сократить? Может, дворами пройдем? Где тут лазейки какие есть?

– Откуда я знаю! – ответила довольно резко, сама удивившись этой интонации. – Не ходила я никогда дворами! Что там интересного, во дворах? Я же хотела тебе еще липовую аллею показать. Ты даже не представляешь, как там красиво.

– В другой раз покажешь, ладно? А сейчас давай лучше поторопимся, а то мама рассердится.

– А ты так боишься, что она рассердится, да?

Он снова глянул на нее в недоумении, будто спросил: что происходит? Откуда такая перемена настроения? И чтобы действительно не спросил, она выпалила так же сердито:

– Ты любишь мою мать, Максим?

И опять он посмотрел на нее странно – теперь уже и опасливо. Пожал плечами, проговорил тихо:

– По-моему, ты уже задавала мне подобный вопрос, и я отвечал на него. Разве не так?

– Я не помню. И все-таки – любишь или нет?

– Но если мы вместе с твоей мамой, это ведь говорит о чем-то, правда?

– Ты не ответил! Любишь ее или нет?! Ты не можешь прямо сказать?

– Лиза, я что-то не совсем понимаю. Ты на меня злишься, что ли? Обижаешься на что-то? Может, ревнуешь маму ко мне? Если так, то не надо. Ты ж не маленькая девочка, ты вполне взрослая девица. Поверь, это уж совсем нелепо со стороны выглядит. Я как-то теряюсь даже. Если бы с пятилетним ребенком разговаривал, а то ведь…

– С чего ты взял, что я ревную? Глупости! У нас с ней не те отношения, чтобы я ее к кому-то ревновала. Основы для этого нет, потому что ей вообще до меня дела нет. Живем как чужие люди. Не любит она меня и никогда не любила. Отца любила, а меня нет. А теперь тебя любит. А я во всем этом как не пришей кобыле хвост. Потому и спрашиваю.

Максим помолчал, и по лицу его было видно, как неприятен ему был этот разговор. Эти ее откровения. Потом вздохнул и проговорил осторожно:

– Это не мое дело по большому счету, конечно. И мне не хотелось бы какие-то оценки давать, но… По-моему, ты сейчас глупости говоришь, Лиза. Нельзя так о матери, нельзя. Что значит, не любит? Каждая мать любит своего ребенка, иначе и не бывает, и быть не может. Просто у всех женщин характер бывает разный, природа разная. Кто-то более сдержан, у кого-то чувства выплескиваются через край. Но суть-то от этого не меняется! И поэтому ты не можешь отрицать в матери то, что в ней природой заложено.

– В моей матери не заложено. Природа на ней отдохнула, так бывает, и ничего с этим не сделаешь. Я уже и смирилась давно.

– Лиза, Лиза… – покачал он головой укоризненно. – Зря ты так. А впрочем, давай-ка мы с тобой договоримся, что я в эти дела не вмешиваюсь. Ну сама подумай, кто я такой, чтобы судить вас? Уволь меня, ладно? Давай договоримся, что мы просто живем на одной территории, и все. Комфортно сосуществуем. Твоя мама, я, ты. И я в ваши взаимоотношения не лезу. Согласна?

– Да, но я хотела тебе сказать…

– А не надо больше ничего говорить, Лиза. Не надо. Иначе мы в такие дебри зайдем, что не выберемся. Не думаешь ведь ты, что я сейчас буду с тобой обсуждать мамину душевную жизнь? Уволь, ради бога. Не надо.

– Но послушай меня, пожалуйста! Не бойся, я не о матери. Я больше о ней не буду говорить. Я хочу тебе сказать про себя.

– Я устал, Лиза. Работал первый день, куча проблем, голова кругом. Я все равно ничего нормально воспринять не смогу. Вон автобус идет. Давай уже до дома доедем, не пойдем больше пешком?

– Да тут всего ничего осталось дойти.

– Давай, побежали!

Он схватил ее за руку, потащил к остановке автобуса. Вскочили на заднюю площадку, и он снова выдохнул устало:

– Зря я согласился пешком. Совсем забыл, что сегодня футбол по телевизору. Наверняка уже первый тайм пропустил!

Она молчала, смотрела в сторону. Хотелось плакать, но не станешь же плакать в автобусе?

Через две остановки вышли, до дома шли тоже молча. Наконец Максим первым прервал молчание, проговорил миролюбиво:

– Ты меня тоже пойми! Я не имею никакого морального права вмешиваться в ваши с мамой отношения. Не обижайся, ладно? Ну какой я тебе советчик, в самом деле?

– Да я же не об этом хотела поговорить! Ты же меня просто не понял! Не выслушал до конца!

– В другой раз поговорим, ладно? Я сейчас все равно ничего не услышу, я голодный как черт. И злой. Не успел пообедать сегодня. Еще скажу тебе что-нибудь обидное, и ты расстроишься! Пойдем домой. Там мама, там ужин. Вкусное жаркое мама приготовила.

– Ага. И еще твой футбол.

– Да, и футбол.

– Ты иди. Иди, если такой голодный. А я еще погуляю немного.

– Обиделась все-таки?

– Иди.

Он не стал возражать, кивнул, быстро зашел в подъезд. Слишком быстро. Она это «слишком» с болью почувствовала.

И пошла прочь. И мир погас, обычный был кругом мир. Черно-белый. Старый двор с тополями, визгливые крики детей на детской площадке, строгие возгласы мамаш, толстые голуби дерутся за кусок булки на асфальте. Никакой больше музыки нет. Да и мира самого нет.

Наверное, она себе его придумала – этот счастливый мир. И Макса придумала. Хотя нет, его не придумала. Макс есть, только он сам по себе есть. Сидит сейчас за столом, ест свое жаркое. И счастлив. И мама вокруг него трепещет крыльями.

А лучше бы он был просто придуманным! Ведь с придуманным поступить проще – взять и выкинуть из головы. И нет его. И забыть.

Гуляла по улицам до темноты, потом вернулась во двор. Села на детские качели, и они заскрипели под ней пронзительно. Отчего-то этот скрип в ней странным образом откликнулся – наверное, так же скрипит душа.

Подняла глаза, увидела, как потух свет в окне маминой спальни. Наверное, им хорошо там вдвоем. И радуются, что ее дома нет. И еще больше бы обрадовались, если бы ее совсем никогда не было.

Боже, как горько! Неужели Максим так никогда ни о чем и не узнает? Не догадается? Ведь так легко догадаться.

Засеменил дождь, стало зябко. Надо идти домой. Тихо прокрасться в свою комнату, забраться с головой под одеяло и постараться заснуть. Так устала за этот долгий день.

Уже засыпая, вдруг подумала отстраненно: чего-то Сережа пропал, не звонит. Обиделся, наверное, что его тогда прогнала. А может, опять к бабушке на дачу уехал. Хоть бы ему рассказать, что с ней происходит! Может, посоветовал бы чего. Хотя что он может посоветовать? Глупо об этом думать. Ужасно глупо. Тоже, нашла советчика!

Проснулась утром разбитая вся. Такое чувство, будто ее всю ночь палками колотили. И одна только мысль досадная в голове бьется: ну почему, почему не сказала вчера Максиму всю правду про себя? Ведь все равно рано или поздно придется сказать! Нельзя же ей в этом жить все время, нельзя носить в себе. Пусть он тоже узнает! И пусть делает с этим что хочет.

А может, он дома еще? Мать рано на работу уходит, вполне может быть, что он дома.

И подскочила с постели, помчалась на кухню. Нет, вместе ушли, точно. На столе две кружки стоят: одна красная, из которой мать обычно пьет кофе, другая синяя с цветочками – наверное, из нее Максим пил.

На всякий случай заглянула в спальню – и даже постель убрана. Подумалось вдруг: вот бы мать сейчас увидела, как она в спальню заглядывает! Что бы было…

И злость вдруг такая накатила, что вернулась на кухню, схватила ту самую красную кружку и бабахнула ее об пол! С такой силой бабахнула, что осколки брызнули в разные стороны, и один врезался в ногу чуть повыше колена, и струйка крови потекла.

Она стояла, смотрела на эту красную кровяную дорожку, будто обязательно должна была дождаться, когда она доползет до линолеума. Ведь должна доползти. Должна капнуть пятнышком.

Потом вдруг опомнилась: что это с ней? Что вообще происходит? Ведь это похоже на сумасшествие, вся эта любовь ее окаянная. Или она действительно сошла с ума и не понимает уже, что делает? Ну вот зачем ей нужно обязательно сделать так, чтобы Максим узнал о ее неистово болезненных чувствах?

Но осознание длилось недолго, слишком неприятным оно было. Даже страшным. И следующая мысль взвилась спиралью, заплясала в голове торжествующе: надо ему все сказать! Надо! А вдруг он услышит ее, вдруг все поймет, вдруг сразу посмотрит на нее другими глазами.

Быстро убрала осколки с пола, заклеила ранку пластырем. Умылась, натянула на себя джинсы и ту самую белую рубашку, выскочила из дома.

Всю дорогу, пока ехала в автобусе, представляла его лицо – каким оно будет, когда все ему скажет. Он удивится? Задумается? Обрадуется? Может, даже обнимет ее и скажет: «Бедная ты моя, как тяжело тебе было. А я и не знал, не понимал ничего. Но теперь уже все позади, милая моя, мы теперь всегда будем вместе».

Так сильно задумалась, представляя себе все это, что чуть не проехала нужную остановку. Когда подошла к стекляшке-высотке на углу Первомайской и Шевченко, задрала голову, нашла глазами окна шестнадцатого этажа. Они бликовали на ярком утреннем солнце, не разглядеть ничего. Да и что она собиралась увидеть? Что Максим стоит у окна и смотрит вниз, и может увидеть ее? Нет же, нет… Он сам говорил, что работы много, некогда ему в окна смотреть.

Достала из кармана рубашки телефон, кликнула его номер. Пока шли гудки, думала: как хорошо, что вчера догадалась попросить его обменяться телефонами. Сейчас бы как она с ним связалась?

Он ответил испуганно и удивленно:

– Лиза? Что случилось, почему ты звонишь? Что-нибудь с мамой?

– Нет, не с мамой. Это мне надо с тобой поговорить. Спустись вниз, пожалуйста, я здесь.

– Хорошо. Сейчас буду.

И отключился. А у нее сердце прыгнуло и забилось испуганной барабанной дробью – еще немного, и наружу выскочит. И в горле так пересохло, что сглотнула с трудом вязкую слюну.

Мысли в голове носились так лихорадочно, что наскакивали одна на другую. Как сказать? Сразу сказать? Что сказать? Вот прямо так и сказать – люблю? А если… А вдруг…

А он уже шел к ней, смотрел настороженно, сдвинув брови.

– Лиза? Ну что? Говори! Что у тебя случилось? Ну?

– Давай на скамейку сядем, Максим, – дрожащим слезным голосом проговорила она.

– Да некогда мне сидеть! У меня работы невпроворот! Говори уже, иначе я сейчас уйду! Что-то серьезное у тебя или глупости какие-нибудь?

– Да, я скажу. Я… Дело в том, что я люблю тебя.

– Что? Я не понял.

– Я люблю тебя, Максим! – с отчаянием проговорила она, прижимая к горлу трясущиеся от напряжения ладони. – С того момента и люблю, как увидела. Я просто с ума схожу… Я не могу так жить больше. Я просто умру, если ты… Если дальше так будет. Я не виновата, Максим, что так получилось, прости! Я просто не знаю, что мне с этим делать! Скажи, что…

Говорила и кляла себя: не то, все не то! Не так она хотела это сказать! Еще голос так некрасиво дрожит слезами, так жалко, будто она милостыню просит. И он смотрит исподлобья, сердито, как чужой.

И голос у него чужой, отстраненный, досадливый:

– Ну зачем ты? Зачем, Лиза? Зачем? Что тебе в голову вдруг взбрело? Зачем?

– Что – зачем? – спросила она, задыхаясь.

– Придумала себе все это – зачем? Ты с ума сошла, что ли?

Он глянул на нее с ужасом, отступил на шаг. И продолжал смотреть так, будто видел впервые. Будто она совсем чужая была. Просто незнакомая девица, напавшая на него неожиданно. Потом встряхнул головой, вздохнул тяжело, задумчиво. И заговорил тихо и строго, будто с трудом сдерживая свой гнев:

– Ты что творишь, а? Сама себе отдаешь отчет или нет? Или ты таким способом с матерью решила разобраться? Нет, я понимаю, конечно, что у вас с ней не все гладко в отношениях, я ж не дурак, я все вижу. А может, просто ревнуешь ее. Но скажи, я тут при чем? Ты какую роль решила мне отвести, а? Ты хочешь ей досадить, а мне отвела такую вот подлую роль, да? Чего ты от меня хочешь, объясни? Что мне нужно сделать? Быть орудием в твоей коварной задумке? Или просто уйти?

– Нет, ты не понимаешь! И нет у меня никакой коварной задумки, нет! Я же просто люблю тебя…

– И что дальше? Ну, любишь, ладно. Дальше-то что?

– Мы… Мы вместе уйдем.

– Ах вот так ты решила? Да, смешно. И куда мы уйдем?

– Я не знаю! Просто уйдем, и все. Я люблю тебя, я очень тебя люблю! Я все для тебя сделаю! Я маме сама все скажу, если так надо будет!

– Ну уж нет. Этого еще мне не хватало! И с чего ты взяла, что я захочу куда-то идти вместе с тобой? Разве я тебе дал повод так думать? Ну зачем, зачем ты решила испортить мне жизнь, Лиза? Что плохого я тебе сделал? Так жалко, так ведь хорошо все складывалось! Ну зачем ты, Лиза, заче-е-ем… Что тебе вдруг в голову взбрело, а? И ладно бы ты неуправляемым вредным подростком была, а то ведь взрослая уже девица! И соображать должна по-взрослому! Да как тебе не стыдно вообще?

– Я… Я люблю тебя… Ну что я могу с этим сделать? Я не могу… Я жить больше так не могу… И я решила… Давай вместе уйдем, не гони меня!

– Ну, знаешь ли, милая! Хватит уже! – вдруг заговорил он в отчаянно злой тональности, нависая над ней сердито. – Не надо за меня ничего решать, ладно? Решила она, надо же! Вместе уйдем! А ты меня спросила, хочу ли я вместе? И оно мне надо вообще? Или ты всегда так поступаешь, да? Правая нога не знает, чего хочет левая? Теперь я не удивляюсь, почему Алла так относится к тебе. Теперь мне все понятно!

Он распалялся все больше, и уже прохожие оборачивались на них, пожимали плечами удивленно. И со стороны, наверное, это выглядело ужасно. Стоит мужик, злой, красный весь, почти орет на плачущую девчонку:

– Взяла и от нечего делать испортила мне жизнь, поставила в безвыходное положение! Ну вот что мне теперь со всем этим делать, по-твоему? Давай, иди домой, нечего тут сопли распускать на виду у всех. Я только устроился, а ты меня компрометируешь! Если кто-то увидит из моих сотрудников, то может подумать бог знает что!

Он воровато оглянулся по сторонам, будто этот «кто-то» уже наблюдал за ними и делал свои неутешительные выводы. И тут же встряхнулся, расслабился и даже улыбку вежливую надел на лицо. И произнес тихо, но строго:

– Иди, иди домой, Лиза. Утри слезы и иди домой. А я сейчас твоей матери позвоню. Придется мне ей все объяснить, а что делать? Я же себя считаю порядочным человеком, я должен ей все рассказать. Жалко, конечно.

– А что ты ей объяснишь? – робко спросила она, утирая слезы со щек ладошками.

– Да все как есть объясняю. Что не желаю в этом дурном спектакле участвовать. Сами разбирайтесь, уж как-нибудь без меня. А вечером я за своими вещами приду. Так и скажу твоей матери. Надеюсь, она все соберет.

– За вещами? – глупо переспросила она.

– Ну да… А ты как думала? Не за тобой же? Или как ты себе это представляла? Я приду к твоей матери просить твоей руки, что ли? Смешно. Или ты думала, что я и дальше буду жить во всем этом? Я что, ненормальный? Так хорошо все было, а ты все испортила. Иди домой, Лиза, иди.

Он повернулся, быстро пошел прочь. Но вдруг остановился и обернулся:

– Да, и не вздумай мне больше названивать! И даже мой номер телефона сотри в памяти, поняла?

Она стояла, прижав ладони ко рту, смотрела с ужасом, как он уходит. Потом с трудом дошла до скамьи, рухнула на нее в изнеможении.

Все было кончено. Он не любит ее. И мало того, она ему жизнь испортила. Как, как можно любовью испортить жизнь? Ведь нельзя, правда? А она испортила. Потому что она никто. И звать никак. И любить ее нельзя. Одно слово – кикимора.

Долго ли сидела на той скамье, не помнила. Потом встала, пошла бродить по улицам, ничего не видя перед собой и натыкаясь на прохожих. Какая-то женщина сказала ей вслед недовольно:

– Накурятся всякой дряни, потом под ногами мешаются. Управы на вас нет, совсем обнаглели.

Слышала, что в рюкзаке все время звонит телефон. Наверное, это мама. Наверное, Максим уже позвонил ей, все рассказал. И про свое решение уйти сказал.

А вдруг это не мама, вдруг это Максим звонит? Вдруг он осознал до конца то, что она ему сказала? Вдруг понял, что жестоко с ней обошелся? Что нельзя так – взять и уничтожить ее только за то, что любит?

Лихорадочно сбросила с плеч рюкзак, выудила телефон, глянула на дисплей.

Нет! Нет! Нет, черт возьми! Это не Максим. И не мама. Это всего лишь Сережа звонит. Ну зачем, зачем он звонит? Почему не вовремя, как всегда? И без того внутри полный раздрай, еще и Сережа!

Телефон снова зазвонил, и Лиза ответила сердито. Даже не ответила, а выкрикнула:

– Да! Ну что у тебя, говори!

– Да ничего, – испуганно ответил Сережа. – Я думал, ты меня потеряла, вот и звоню. Я ведь только приехал, на даче у бабушки был. А там со связью такая проблема всегда!

– Да, ты говорил. Я помню. Со связью проблема, – повторила она за ним автоматически.

Сережа молчал, и даже по этому молчанию она поняла, как он растерялся. Наверное, его смутил и даже испугал ее металлический голос без какой-либо интонации. Как у робота голос. И впрямь, испугаешься тут.

– Лиза, что с тобой? – спросил осторожно, будто боялся спугнуть.

– Ничего. Со мной ничего. Все в порядке со мной.

– Но я же слышу. Что-то случилось, да?

– Ничего не случилось. Совсем ничего не случилось. Совершенно ничего не случилось.

– А ты где сейчас? Дома?

– Нет. Я гуляю.

– А где? Может, я подскочу?

Она вдруг представила его глаза – добрые, испуганные, внимательные. И разозлилась. Ну чего, чего он от нее хочет? Чтобы рыдала на его груди и рассказывала, как ей плохо? И что это даст? Если расскажет все Сереже, что-то изменится, что ли? Максим одумается и решит, что зря обидел ее? Зря прогнал? Решит, что все-таки может ее любить?

– Лиза, ты где пропала? Почему молчишь? Ты где сейчас, Лиза?

– Сереж, отстань, а? Что ты лезешь ко мне все время? Не до тебя мне сейчас. Неужели ты это не можешь понять?

Нажала на кнопку отбоя, бросила телефон в рюкзак. Но он тут же зазвонил снова, жалобно и просительно. И долго еще звонил.

Странно, но после разговора с Сережей ей стало немного легче. Хотя бы очертания мира проявились перед глазами: вот улица, по ней люди идут, вон автобус из-за угла поворачивает. Если бы Сережа мог и в самом деле помочь! Если бы мог сделать так, чтобы Максим ее любил.

Наверное, зря она ему нагрубила. Сережа – он ведь хороший. Он друг. Надо ведь извиниться хотя бы.

Снова полезла в рюкзак, достала телефон. Он больше не звонил, но вдруг увидела, что последний звонок был вовсе не от Сережи. Он от Максима был!

И задохнулась от неожиданности. Он сам ей позвонил! Сам! Он одумался! Вернее, он подумал и решил, что сделал глупость. Что она на самом деле нужна ему.

Да ведь и она тоже виновата – взяла и огорошила его своим признанием! И он испугался! И повел себя именно так! Наверное, и каждый бы испугался на его месте, ведь правда?

Кликнула его номер и почувствовала, как дрожит ладонь с зажатым в ней телефоном. И сердце колотилось бешеной нетерпеливой радостью – я здесь, Максим, ответь, я здесь! И тут же услышала его голос – яростно раздраженный:

– Ты почему так и не стерла из памяти мой телефон? Я же тебя просил! Или ты вообще ничего уже не понимаешь? Сотри немедленно, слышишь? Не вздумай мне больше звонить!

– Так я не звонила. Ты же сам…

– Я только что говорил с твоей матерью. Мы расстались. Я ей все объяснил относительно твоих выкрутасов. Думаю, что тебе предстоит очень трудный с ней разговор. Но ты сама виновата, сама! Надо думать головой, что ты творишь! Это же придумать надо – так нагадить, так испортить жизнь своей матери. Ты чудовище, вот ты кто. Я даже не предполагал, что можно такое придумать.

– Я ничего не придумала, Максим. Я правда люблю тебя. Что я могу с этим сделать? Я очень тебя люблю, я жить больше не смогу без тебя. У меня не получается жить.

– Ну все, хватит! Обещай, что сотрешь мой телефон из памяти. И закончим уже эту историю. Взрослей уже наконец! Думай над своими поступками. Надеюсь, ты поняла весь ужас того, что натворила.

– Но что ужасного в том, что я люблю? Разве я виновата, если люблю?

– Да мало ли, кто кого любит или не любит, Лиза! Ты просто придумала себе что-то, нафантазировала, ты исказила сам смысл любви, гиперболизировала в свою пользу! И тем самым испортила жизнь самому близкому человеку – своей матери! Ты хоть понимаешь это или нет? А впрочем, чего я тут бисер мечу… Оно мне надо вообще? Я что, воспитателем к тебе нанимался? Или психологом? Или вообще психиатром? Нет уж, не хочу. Теперь-то уж чего говорить, когда ты свое черное дело сделала!

– Максим, пожалуйста… Пожалуйста… Я не смогу жить без тебя… Я умру… Мне очень плохо сейчас, Максим…

– Все, хватит! Я слышу, ты так и не поняла ничего, тебя зациклило. Но это уже твои проблемы. И не вздумай меня преследовать, поняла? Иначе… Иначе я не знаю, что сделаю!

– Делай что хочешь, Максим. Я все равно буду тебя любить.

– О господи! Ну вот за что ты меня так наказала, а? Скажи, за что? Я думал, что мы с тобой подружимся, что вполне комфортно будем все вместе жить. А ты взяла и все испортила! Почему? Что плохого я тебе сделал?

Последнюю фразу он произнес почти на истерике и сразу отключился. Телефон булькнул и замолчал, и тут же зазвонил снова. И она автоматически приняла звонок, уже ничего не соображая. Казалось, будто и дышать уже не могла.

Звонила мать. Проговорила слезным гундосым голосом всего одну фразу:

– Иди домой.

И все. И отключилась.

Значит, она все уже знает. И даже говорить не может. Все слова будут сказаны позже.

Она даже удивилась, что думает об этом без страха. Да и впрямь, чего бояться, у нее с детства со страхом уже перебор. Перебоялась. Теперь уже все равно. Да что такое этот страх по сравнению с невыносимой болью в душе?

Неужели Максима она больше никогда не увидит? А как же любовь? Как она будет носить в себе любовь и не видеть его? Ведь это невозможно, наверное! Надо хотя бы изредка видеть, хоть одну минуту… Ну что ему, жалко, что ли? Она же ничего от него не станет требовать, только иногда видеть.

И долго еще шаталась по улицам и снова ничего не видела перед собой. И думала о себе с жалостью – за что, за что? Ведь она никого еще не любила. Не знала, что это такое – любить. И почему так все устроено, что для одних любовь – это праздник, а для других – горе горькое?

А может, она больна этой любовью? Может, сдвинулось что-то в психике, исказилось? И все потому, что сама она мало получала любви? Наверное, это как по закону физики: если где-то чего убыло, значит, в другом месте прибыло? Вот поэтому на нее и свалилось это непосильное для психики огромное чувство – любовь к Максиму? Компенсировалась ее семейная недолюбленность?

Господи, взбредет же в голову. Так и впрямь с ума сойти можно.

На улице уже совсем стемнело, когда она добрела до дома. Усталости не чувствовала, только боль по-прежнему жила внутри. Хотелось лечь, закрыть глаза и провалиться в небытие. Но ведь не получится провалиться, еще предстоит выяснение отношений с матерью!

Хотя что тут еще выяснять? С их отношениями уже все понятно. Надо только перетерпеть то, что будет лететь в ее сторону, и все. Что, разве ей привыкать к этому?

Мать вышла в прихожую, смотрела молча, как она снимает кроссовки. Потом вздохнула отрывисто, слезно, спросила истерически жалобно:

– За что ты со мной так, Лиза, за что? Я тебе что-то плохое сделала? Зачем ты так жестоко со мной поступила?

Что ж, понятно. И у мамы те же самые к ней вопросы. Что плохого, мол, сделала, за что так поступила. Как под копирку вопросы и у Максима, и у мамы. Только ответить она на эти вопросы не может.

– Ну что ты молчишь, Лиза? Тебе нечего мне ответить, да?

О, какой голос у мамы театрально трагический. Сейчас оскорбленное в лучших чувствах материнство будет изображать. Главное, не отвечать ничего, пройти мимо в свою комнату. Хотя она так просто ее не отпустит, это ж понятно.

– Ты прекрасно знаешь, Лиза, как твой отец со мной поступил, как я была несчастна, как жить не могла. Но тебе ведь и не хотелось видеть меня в другом состоянии, да? Мне было плохо, а ты радовалась? А потом мне стало хорошо, и ты решила, что так не должно быть, да? Тебе плохо живется, когда я счастлива? Ну почему ты так жестока ко мне, Лиза? Ну чего тебе не хватает, скажи? Ведь все же есть: своя комната у тебя есть, еда, одежда. Ты учишься. И я всегда старалась, чтобы все у тебя было. Неужели ты считаешь, что вправе меня наказывать? За что, Лиза? Почему ты все сделала для того, чтобы Максим от меня ушел? Ведь я не смогла удержать его, не смогла! И все из-за тебя. Ну что ты молчишь, ты можешь мне объяснить хоть что-нибудь?

– Нет, не могу. Если б я могла объяснить, почему я его люблю. Разве это объяснишь, мам?

– Да какая любовь, о чем ты говоришь! – вдруг визгливо вскрикнула мать. – Любит она, надо же! Что ты вообще можешь понимать в любви, интересно?

– Значит, могу.

– А я видеть тебя после этого не могу! Это уже выше моих сил, и ничего с этим уже не поделать! И как нам с тобой теперь жить под одной крышей, скажи? Как, Лиза, как? После того, что ты со мной сотворила? И прав был Максим, прав. Ты действительно психически ненормальная, только раньше я об этом не догадывалась! Ты вся в отцовскую породу. Такая же темная лошадка, и никогда не знаешь, что у тебя на уме, что ты вытворишь в следующую секунду. Так и отец твой: жил со мной, а смотрел все время куда-то в другую сторону! И все-таки предал, на корню срубил. И ты такая же предательница! Видеть тебя не могу больше, сил моих нет!

Она сидела, понурив голову и безвольно опустив руки между колен. Слова матери представлялись ей звонкими теннисными мячиками, прилетали в нее и отскакивали, не причиняя боли. Наверное, потому, что тело было как мертвое. Нечувствительное. А мать тем временем продолжила на слезном надрыве:

– Я так любила Максима. Думала – вот, началась у меня настоящая счастливая жизнь. А ты…

– Я тоже его любила. Я и сейчас его люблю. И всегда буду любить, наверное.

Не стоило ей этого сейчас говорить, ой, не стоило. Но почему-то инстинкт самосохранения не сработал. Вообще все инстинкты сейчас в ней молчали или тоже умерли.

– Ты сейчас это нарочно мне говоришь, да? Хочешь добить меня, что ли? Совсем совести у тебя нет? Нарочно надо мной издеваешься? Нет, я так больше не могу, не могу.

– Я сейчас уйду, мам. Я все понимаю. Я уйду.

Встала с тахты, принялась вяло кидать какие-то вещи в рюкзак. Даже не видела, что попадает в руки. Футболка, ветровка, наушники, книжка, айпад.

Мать молча наблюдала за ней, будто одобряла ее действия. Потом спросила то ли насмешливо, то ли злорадно:

– Что, к своей любимой тетушке Соне рванешь, да? Может, такси вызвать?

– Не надо, я сама вызову.

– Ну давай. Еще неизвестно, обрадуется ли тебе тетушка. Кому ты нужна, сама подумай?

– Да, я никому не нужна. Я знаю, мам.

– Ой, ой, – презрительно закатила глаза мать. – Какие мы бедненькие, несчастненькие, посмотрите на нас, пожалейте! А тебе самой-то кто-нибудь нужен, скажи? Может, я тебе нужна, а? Ну да, ты только что доказала, как сильно я тебе нужна, ага.

Она ничего уже не ответила, быстро пошла в прихожую. Сунула ноги в кроссовки, вышла за дверь.

На улице была ночь. Тихая, звездная, теплая. Пока стояла в ожидании такси, с жадностью вдыхала свежий ночной воздух и не могла надышаться. Будто долго была под водой и вот вынырнула наконец.

Потом ехала по ночному городу и вздыхала: очень уж не хотелось беспокоить тетю Соню. Но что делать? Не ночевать же на улице? Можно было еще к Сереже рвануть, но у него родители дома. Еще не так истолкуют ее появление, у Сережи потом неприятности будут. Всем, всем она доставляет одни только неприятности!

Тетя Соня долго не открывала, потом за дверью послышалось легкое шарканье домашних тапочек и сонный ее голос:

– Кто там?

– Это я, теть Сонь. Откройте.

– Лиза? Погоди, я сейчас.

Замок долго не открывался, и наконец испуганное тети-Сонино лицо появилось в двери.

– Что случилось, Лиза? Ночь на дворе, я сплю давно.

– Я от мамы ушла. Не прогоняйте меня, ладно?

– Да почему я тебя вдруг прогонять стану. Заходи. Но что все-таки случилось, можешь мне объяснить?

– Ой, давайте потом. Я сейчас все равно ничего сказать не смогу.

– Ладно, завтра поговорим. Я тебе на диванчике в гостиной постелю. Если голодная, поищи что-нибудь сама в холодильнике. А я лягу, я снотворное выпила, голова уже кружиться начинает. Едва-едва уснула, а тут ты…

– Простите меня, тетя Соня. Мне некуда больше идти.

– Да не извиняйся, я ж не к тому. Это ты меня извини, я старый уже человек, ничего не соображаю. Завтра, все завтра. Расскажешь мне…

Она еще долго дрожала, лежа под легким одеялом. Но дрожь эта была не от холода, она была нутряная, будто кто-то неведомый взбалтывал в ярости ее душу. Наконец задремала под утро.

Разбудила ее тетя Соня и тут же проговорила виновато:

– Прости, я не хотела. Ты спи, рано еще. Это мне пришлось встать, потому что в поликлинику надо успеть. А у меня запись к врачу на половину девятого. Спи, спи. Я приду, разбужу тебя.

Но уснуть больше не удалось, конечно же. Голова звенела болезненной пустотой, во всем теле, в каждой его клеточке будто жило отчаяние. И опять эта дрожь противная началась, невыносимая!

Встала под горячий душ, такой, что кожа едва терпела. Показалось, что дрожь утихла, но тут же навязчивая мысль пришла в голову: надо Максиму позвонить. А вдруг он одумался, проникся, осознал? Ведь уже ночь прошла. Тем более все равно от этого желания ей не отделаться, не совладать с собой. Позвонить, позвонить!

Выскочила из душа, обмотавшись на ходу полотенцем, схватила телефон, кликнула его номер. И тут же опустилась в кресло в изнеможении, глядя прямо перед собой. Что же это такое, что?

Он ее заблокировал!

Да, вот так просто – взял и заблокировал. Вычеркнул. Уничтожил. И что ей теперь делать? Что? Что?

Подскочила из кресла пружиной, принялась кружить по квартире как безумная. Потом вдруг остановилась в испуге.

Она что, и впрямь сошла с ума? Нет, нет, надо успокоиться. Да, заблокировал, но ведь ничего страшного. Просто он обиделся, он сгоряча. Надо просто подождать, когда у него эта обида пройдет, когда он поймет. Он ведь должен понять, как она его любит, правда? Что жить без него просто не сможет? Что эта лихорадка убьет ее? Он должен ей поверить. Наверное, она сама виновата, плохо ему все объяснила!

Вернувшаяся из поликлиники тетя Соня глянула на нее с изумлением, проговорила испуганно:

– Да что с тобой происходит, в конце-то концов? У тебя же глаза безумные. И бледная такая.

– Да, да. Я боюсь, что и вправду схожу с ума. Я больше себя не чувствую, не понимаю. Я только знаю, что должна пойти и еще раз попытаться объяснить ему. Он же должен понять, должен услышать!

– Да кто должен понять и что должен услышать? Давай рассказывай мне все, Лизонька!

– Да что рассказывать, теть Сонь? Он же меня заблокировал, понимаете? Он меня заблокировал!

– Кто – он?

– Максим.

– Кто такой Максим?

– Это. Это тот самый Максим, который приехал вместе с мамой! Который живет у нас! Вернее, жил у нас.

– Ну и что, подумаешь, беда какая. Ну, заблокировал он тебя в телефоне, и пусть! Может, ему так надо было? Я думала, и правда горе какое случилось!

– Да как вы не понимаете! Это же Максим!

– И бог с ним, и забудь! Знаешь, даже такая присказка есть смешная: мол, помер Максим, и бог с ним!

Тетя Соня засмеялась тихо, будто и ее тоже приглашая посмеяться. Но если бы можно было взять и посмеяться легко, если бы можно было!

– Я ведь люблю его, теть Сонь, вот в чем дело, – произнесла с трудом, схватившись рукой за горло. – Люблю, и ничего с собой не могу поделать. И я сказала ему. И мама уже об этом знает! Он ушел от нее. Из-за меня.

– Ах вот в чем дело! – испуганно выдохнула тетя Соня. – А я и не поняла ничего. Да как же так, Лизонька? Как так получилось? И что, ты сама пошла и сказала ему, что любишь?

– Да. Пошла и сказала. Я не могла по-другому. Я очень его люблю.

– А ты о маме подумала? Это ведь нехорошо, Лизонька!

– Я знаю. Но я бы все равно не смогла это в себе носить! Я все равно бы ему сказала, потому что это… Это так больно. Я бы не справилась… Ну что я могла сделать, что?

– Ты должна была терпеть, Лиза. Все бы прошло со временем. И вообще. Должна же у тебя девичья гордость быть, правда?

Она только рассмеялась горестно, услышав про девичью гордость. Какое выражение забавное, надо же. Наверное, в тети-Сониной молодости оно в ходу было? Но смех получился нервным, отрывистым, будто она не смеялась, а плакала.

– Ой, что-то у меня голова кружится от таких новостей. Давай лучше завтракать, Лизонька. Ты ведь не завтракала еще, правда? Вон, в полотенце разгуливаешь.

– Нет, теть Сонь, я не хочу. Мне идти надо. Мне поговорить с ним надо…

Тетя Соня что-то ответила – она уже не слышала. Помчалась в ванную, быстро высушила волосы феном, натянула на себя одежду, схватила рюкзак, выскочила за дверь. Уже садясь в автобус, опомнилась: а как, как она его увидит? Позвонить и вызвать его из офиса теперь нельзя. Придется через проходную прорываться? Да, другого способа нет.

Однако прорваться не удалось. Охранник попался сердитый и строгий, даже объяснений ее слушать не стал. Смотрел холодными глазами и повторял так же холодно: покиньте, мол, помещение, иначе мне придется применить силу. Ей ничего не оставалось, как уйти. Не перепрыгивать же через турникет, все равно ведь догонит?

Вышла на улицу, села на знакомую уже скамью. Подняла глаза, посчитала мысленно, где шестнадцатый этаж. Максим там, весь в работе, наверное.

Ладно. Пусть. Она будет терпеливой, уговорит себя быть терпеливой. Все равно другого выхода нет. Она потерпит до вечера, подождет, когда он выйдет из офиса. А может, он в обед выйдет? Хотя нет, наверняка он где-то в здании обедает.

Надо вернуться к тете Соне. И ждать. Можно побродить до вечера, конечно, но сил нет. Тело вялое, будто измученное. И коленки дрожат.

Тетя Соня встретила ее осторожным вопросом:

– Ну что? Поговорила?

– Нет. Меня охранник в офис не пустил. Вечером поговорю.

– Ох, Лиза, Лиза! Если б ты знала, как мне все это не нравится! Просто не узнаю тебя, моя девочка. Давай-ка мы с тобой поговорим, все это обсудим.

– Потом, теть Сонь, потом. Я лягу, что-то нехорошо мне. Я всю ночь не спала. Можно я посплю, теть Сонь? Вы разбудите меня часа в четыре, ладно?

– Что ж, поспи.

Едва добрела до дивана, рухнула на него и тут же уснула. И чуть не проспала, но в четыре часа будто кто-то потряс ее за плечо – вставай! Открыла глаза – никого! Слышно, как тихо бурчит на кухне телевизор, это тетя Соня свой сериал смотрит. И не думала ее будить.

Подскочила, засобиралась. В голове только одна мысль билась: лишь бы Максим из офиса раньше положенного времени не ушел! Тетя Соня вышла к ней в прихожую, когда уже надевала кроссовки.

– Ну куда ты, Лизонька? Хоть бы съела чего-нибудь. Ты ж с утра голодная ходишь!

– Я не хочу, правда. Кусок в горло не лезет. Я побегу.

Максима пришлось долго ждать. Уже засомневалась, не опоздала ли? А вдруг он раньше ушел? Или вообще на работу не приходил?

Но наконец увидела его: спускается торопливо с крыльца, под ноги сосредоточенно смотрит. Увидел ее и сник будто, и даже плечи безвольно вниз опустились. Спросил грубо:

– Ну чего тебе еще от меня надо, а? Что еще тебе непонятно?

– Максим, погоди! Погоди, не уходи, – протянула так тоненько, что самой себя жалко стало. – Я правда не могу без тебя, совсем не могу! Я люблю тебя… Я не знала, как это бывает, я никого никогда не любила! Я вся измучилась, Максим. Но ты ведь тоже любишь меня, я знаю!

– Да с чего ты взяла? Совсем с ума сошла, что ли?

– Но я же видела. Видела, как ты на меня смотрел. Я же все тогда поняла, я все почувствовала! Ты любишь меня, просто боишься самому себе в этом признаться! Ты матери моей боишься, вот и все! Но я от нее ушла, ты можешь больше ее не бояться! Я совсем от нее ушла, Максим!

– Ты… Ты совсем, что ли, ненормальная? – отшатнулся он от нее испуганно и пробурчал тихо себе под нос: – Вот же меня угораздило, а?

Вздохнул и снова заговорил с насмешливой злостью:

– И что ты теперь собираешься делать после таких умозаключений? Так и будешь меня преследовать, да? Под окнами офиса стоять?

– Да, буду.

– Ну и стой, если уж так приспичило. Хотя ведь ты и в офис ко мне проникнешь, если такая упорная. Начнешь и там всем рассказывать про свои страсти-мордасти. Вполне такое возможно, да. Еще не хватало мне быть посмешищем, ага! Нет, с этим надо что-то делать, иначе никак. Ну почему мне так не везет, а? Почему я так жутко во все это вляпался? И что мне действительно с этим делать?

Он глянул на нее так, будто соображал, что же такое нужно сделать. Потом вздохнул тяжело, пошел быстро прочь. Так быстро, будто вот-вот собирался перейти на бег.

А она все стояла, смотрела ему вслед. Пошел дождь – сначала слабый, потом начал сильно хлестать по лицу, по плечам. И это даже хорошо, что он так больно хлещет. Отчего-то она испытывала странное удовольствие от дождя. Пусть, пусть хлещет.

Сколько так стояла – не помнила. Наверное, странная это была картина: стоит девица не шелохнувшись, а дождь идет. Кто-то наблюдает из окон, пожимает плечами: ненормальная!

На миг в голове прояснилось, и подумала испуганно: боже, что это с ней? Да она ли это стоит под дождем и не может сдвинуться с места? Что с ней такое страшное происходит? Или это другой кто-то стоит под дождем, не она?

А где тогда она? Где, как себя потеряла? Надо, надо прийти в себя. Очнуться надо, опомниться!

Да хотя бы с места сдвинуться, пойти, укрыться где-нибудь. Вон хотя бы на крыльцо офиса, под козырек. Или в кофейню на углу, чего-нибудь горячего выпить.

Зашла в кофейню, села за столик, провела ладонями по лицу, по волосам. Все тело дрожало то ли от напряжения, то ли от холода. Поймала на себе сочувствующий взгляд пробегающей мимо официантки. Вскоре официантка появилась перед ней, проговорила тихо:

– Вам, наверное, чего-то очень горячего надо выпить. Вы дрожите, промокли вся. Хотите, я вам по-быстрому глинтвейн сделаю?

– Да, хорошо бы, – с трудом улыбнулась она.

Официантка действительно быстро все спроворила, поставила перед ней пахнущий специями напиток. Лиза сделала первый глоток и закашлялась с непривычки: никогда раньше не пробовала глинтвейн. Потом еще глотнула, еще. Показалось, что внутри отпустило. Поутихла дрожь, маета свернулась в груди клубочком. Так сворачивается клубочком змея, чтобы потом вновь поднять голову и высматривать себе жертву.

Вдруг услышала, как в рюкзаке звонит телефон. И не стала отвечать: кто ей может звонить? Кому она нужна? Никому не нужна.

Но телефон все звонил и звонил. И с досадой выудила его из рюкзака, глянула на дисплей.

Сережа. Как всегда, не вовремя. Хотя надо ответить, нехорошо. Да, ей очень плохо сейчас, но ведь Сережа в этом не виноват? Не отменять же теперь их дружбу?

– Привет! Ты где опять пропала? На звонки не отвечаешь! Я же тебя потерял. Домой к тебе приходил.

– Ой, вот этого не надо было делать, Сереж. Не приходи ко мне больше, не надо. Я сейчас у тети Сони живу. Ну, помнишь, я тебя еще просила к ней съездить, когда она болела?

– Конечно, помню. А почему ты сейчас у нее? Опять с матерью разругалась?

– Хм. Хорошее слово – опять.

– Что? Я не слышу тебя.

– Да ничего. Все нормально, Сереж.

– Да уж какое там нормально! Я же слышу, что совсем ненормально. Почему у тебя такой странный голос? То плывет, то дрожит.

– Так дождь. Потому и дрожит.

– Ты что, под дождем гуляешь? Не надо, Лиза, простынешь!

– Ну и пусть. А может, я хочу простыть? И умереть от воспаления легких. Ты будешь обо мне вспоминать, Сережа? Да, я знаю, ты будешь. А больше никто не будет.

– Лиза, да что с тобой? Ты где сейчас? Говори, я приеду!

– Нет. Не надо. Все хорошо, Сереж, все хорошо. Пока. Я потом тебе перезвоню.

Она быстро нажала на кнопку отбоя, бросила телефон в рюкзак. И конечно же, он зазвонил снова – вот же Сережа неугомонный! Ну, пусть звонит.

Допила успевший остыть глинтвейн, подозвала официантку, чтобы рассчитаться. Та спросила участливо:

– Ну как, согрелись?

– Да, спасибо.

– Вы посидите еще, на улице дождь пока не кончился.

– Да нет, я пойду. Мне нравится гулять под дождем. Всего вам доброго.

– Удачи…

К тете Соне она прибрела, когда совсем стемнело. Ходила по мокрым улицам до изнурения, будто и впрямь собиралась подхватить воспаление легких. Представляла, как будет сожалеть Максим, если она умрет. И сама над собой издевалась: ребенок она, что ли, так думать? Назло мамке уши отморожу, да? Но и сама уже не понимала, что побеждает – желание умереть или эта насмешка над собой? А впрочем, какая разница.

Тетя Соня испугалась, увидев ее в дверях. Проговорила сердито:

– Давай раздевайся быстро! Снимай с себя все мокрое! А я пока горячую ванну тебе сделаю! Со скипидаром!

Когда она лежала в ванной, совершенно разомлевшая, тетя Соня устроилась рядом на скамеечке и спросила тихо:

– Я так понимаю, ты очень сильно влюбилась, Лизонька, да?

– Да, теть Сонь. Очень сильно.

– И без взаимности? Ведь это понятно, что в данном случае не может идти речи о взаимности? Я сегодня говорила с твоей матерью, она мне все объяснила.

– Вот уж представляю, что она вам могла объяснить!

– Но как же так, Лиза, ведь действительно нехорошо. Ужасно неправильно! Неужели ты сама этого не понимаешь?

– Я не знаю, тетя Соня. Я действительно ничего не понимаю. Такое чувство, что я с катушек съехала, уже не отдаю себе отчет в своих действиях. Будто это не я совсем.

– Так дай отчет! В чем дело-то?

– Не могу. Не могу! Внутри меня какая-то одержимость сидит, у меня не получается ее одолеть! Я только знаю, что очень люблю и жить без него не смогу!

– Ну, знаешь, одержимость – это уже не любовь. Это уже понятие из другой области. Из очень опасной. Я бы даже сказала, из страшной.

– Да я понимаю это все, теть Сонь! Но что мне делать-то, если я собой уже не владею? Я преследую его, я хожу за ним как тень. И понимаю, что все это ужасно со стороны выглядит, но это сильнее меня, вот в чем дело! Что мне делать со всем этим наваждением, а?

– Так надо просто перетерпеть какое-то время, смириться надо. Ну представь, что тебя закрыли в квартире и ключа нет. Нельзя тебе бегать за ним, нельзя! Ты же девушка, тебе не пристало.

– Как смешно вы сказали – не пристало. Наверное, это раньше так было, да? Только сейчас ведь это уже не считается правилом, и без разницы, кто за кем бегает – парень или девушка!

– Ну, не знаю. И в наше время девушки тоже страдали от неразделенной любви, но чтобы вот так! Наверное, я совсем отстала от жизни и уже ничего в этом не понимаю. И вообще, я тебе не советчик. Хотя знаешь, как в моей молодости говорили?

– Как, теть Сонь?

– А так! Мол, за любовь надо бороться! Наверное, сейчас уже другие правила, но в наше время только юноши имели моральное право бороться за любовь девушек. И так боролись – ух! Только шум стоял! Все средства хороши были! И преследовали девушек, и в окна к ним лазили, и дрались за них смертным боем! Но это все как-то объяснимо было, понятно. Мужчина должен завоевывать женщину. А сейчас, выходит, и девушки так делают, и это уже норма? И что, до кулаков тоже доходит? Носы разбивают соперницам? Хотя с кем тебе драться-то? С матерью, что ли? О боже, ужас какой… Что говорю, и сама не знаю!

– Да не пугайтесь, драться нам не придется. Он ведь ее тоже бросил. Если только она решит драться со мной. А что с нее станется, я даже не удивлюсь.

– Лиза, Лиза! Ты хоть понимаешь, что ты сейчас говоришь? И как ты о матери говоришь? И что с вами теперь дальше будет? Ведь даже представить страшно!

– Да ничего с нами не будет, теть Сонь. Как раньше ничего не было, так и дальше ничего не будет. Я ушла, она обо мне больше и не вспомнит. С глаз долой, из сердца вон.

– Нет, Лизонька, так нельзя, что ты. Тебе надо обязательно у нее прощения попросить. Ведь ты всю эту историю затеяла, ты эту проблему создала, правда? Найди в себе силы, смирись, пойди к матери. И оставь этого Максима в покое. Перетерпи.

– Да я ж вам объясняю – не могу! Это… Это как что-то неуправляемое. Как шторм в море. Что-то со мной страшное происходит, я чувствую, что сама себе уже не принадлежу. Я с ума схожу, наверное?

– Ой, не пугай меня, Лиза! Пожалуйста!

– Да я и сама себя боюсь, теть Сонь. И вообще, я уже согрелась, можно, я выйду из ванны?

– Выходи. Вот я халат тебе приготовила. Есть будешь?

– Нет. Совсем не хочу есть. Даже думать о еде противно.

– Но ведь так можешь себя голодом заморить – и не заметишь! Организм таких выходок не прощает! Это очень плохой признак, что ты совсем есть не можешь!

– Признак чего, теть Сонь?

– Ну хотя бы признак нервного истощения. Или еще чего похуже. Надо поесть, Лиза!

– Нет. Вы о еде говорите, а у меня комок к горлу подкатывает. Нет.

– Господи, ты совсем больна. Давай, я тебе хотя бы хорошее успокоительное дам? Может, поспишь нормально!

– Давайте.

Утром она проснулась разбитой. Сон был тяжелым, лекарственным, голова сильно болела. Не помогло ей тети-Сонино успокоительное. Не помогло.

А самым ужасным было то, что Лиза снова поехала к той проклятой стекляшке-высотке. Сила, которая тащила ее, была непреодолимой, да она и не пыталась ей сопротивляться. В голове сидела только одна мысль – снова увидеть Максима. Снова повторить ему те самые слова. Ведь должен он их услышать, должен! Иначе она с ума сойдет! А может, уже сошла с ума. И тем не менее он должен, должен!

Стоя на проходной, она проявила чудеса изобретательности: начала спрашивать у всех входящих, не являются ли они сотрудниками компании «Абсолют», что находится на шестнадцатом этаже. Одна милая девушка вдруг откликнулась:

– Да, я там секретарем работаю. А что вы хотели?

– Ой, тогда вы должны знать Максима Грандеса. Он недавно у вас работает системным администратором. Ведь знаете, правда?

– Да, конечно, – пожала плечами девушка, доставая из сумки свой пропуск.

– А вы не попросите его спуститься вниз? Скажите, что его ждут.

– Нет, извините. Ничем не могу вам помочь, к сожалению.

– Но почему?

– Потому что он вчера уволился.

– Как это уволился? Почему? Что случилось?

– Понятия не имею! Просто уволился, и все.

– А… Куда он ушел? То есть… Куда устроился?

– Да откуда я знаю? Мне это совсем неинтересно. Извините, мне идти надо.

– А может, кто-то из сотрудников знает, где его можно найти? Может, вы спросите, а?

– Это вряд ли. Он же всего несколько дней работал, ни с кем толком и познакомиться не успел. Нет, наверняка никто ничего про него не знает…

Последние слова девушка произнесла, уже перейдя через проходную, и поспешила в сторону лифтов. Давешний охранник покосился подозрительно, и Лиза поспешила уйти, унося с собой новую информацию. И только когда вышла на улицу, горестно осознала ее суть – как же теперь она найдет Максима? Неужели никогда не найдет? Но ведь это же невозможно, просто невозможно, нет! Ведь должен же быть какой-то выход!

Потом шла по улице, ничего не видя перед собой, и повторяла про себя одну и ту же фразу: должен быть выход, должен, должен. Может, через соцсети попробовать? Хотя Максим как-то обмолвился, что терпеть не может соцсети и у него нигде ни одной регистрации нет. А она тогда его поддержала радостно: да, мол, и у меня тоже! И я тоже не признаю общение в соцсетях!

Но где тогда его искать, где?

Внутри была паника. Ощущение тупика. Полная потеря себя в пространстве. Даже не понимала, что идет и натыкается на прохожих, как слепая.

Потом вдруг ее озарило: ведь есть справочное бюро! Допотопный способ найти любого человека в большом городе! Можно Максима найти через справочное бюро! Надо просто посмотреть в интернете, где оно находится. Надо сделать запрос!

Присела на скамью, достала из рюкзака телефон. Увидела, что пытались ей дозвониться и Сережа, и тетя Соня, и Ася, и Даша. И поморщилась досадливо: потом, все потом! Сейчас ей ни до кого нет дела, и досада эта вполне объяснима, будто эти непринятые звонки были из другой жизни, в которой не было Максима. А теперь он есть, и все остальное осталось в прошлом. Он есть, он есть… Он есть! Надо только узнать в справочном бюро, где он живет! А вот и нужная информация. Понятно, где находится эта контора – недалеко от вокзала.

И поднялась со скамьи, пошла быстро в сторону автобусной остановки. Казалось, мир вокруг обрел свои реальные очертания и можно жить дальше. Потому что цель появилась. И никакой больше паники внутри нет. И ощущения тупика тоже нет. А цель есть! Она обязательно найдет его, обязательно!

Сотрудница в справочном бюро долго вносила данные в систему, заглядывая в заполненный ею бланк. Потом проговорила немного насмешливо:

– Повезло вам, девушка. У вашего Максима фамилия редкая, Грандес. Испанская, что ли?

– Да, у него дед был испанцем.

– Я ж говорю, повезло! Обычно данные целым списком выходят, а тут одно только совпадение. Сейчас я вам распечатаю адрес.

– Ой, спасибо вам большое! Вы мне очень помогли! Спасибо!

Она так горячо благодарила сотрудницу справочного бюро, будто та и впрямь сделала что-то из ряда вон выходящее, будто жизнь ей спасла. И сотрудница не утерпела, спросила с ленивым интересом:

– Это жених, что ли, ваш? Сбежал, а вы его ищете?

– Нет, не жених. Но мне очень нужно его найти. Еще раз большое спасибо!

Отошла от окошка справочного, впилась глазами в бумажку с адресом. Так, понятно. Улица Карла Маркса, дом пятьдесят три, квартира семнадцать. И это недалеко совсем, пешком можно дойти! Надо же, как все удачно сложилось.

Но когда подошла к дому номер пятьдесят три на Карла Маркса, радостный запал прошел. Представила лицо Максима, когда он откроет ей дверь. Ведь наверняка не обрадуется. Зато поймет, что она не исчезла из его жизни, что она рядом. И всегда будет рядом.

Но все равно было как-то не по себе. Во дворе дома села на скамью, чтобы отдышаться. Наверное, она ужасно сейчас выглядит! Выскочила от тети Сони, даже в зеркало на себя не глянула! И вроде не причесалась даже. И футболка на ней домашняя, старенькая. Где-то в рюкзаке пудреница валялась, там зеркальце есть.

Ох, лучше бы она в него не заглядывала. Не смотрела бы в свои безумные страдающие глаза, на эти несчастные брови домиком, опущенные уголки губ. Лицо как у несчастного спаниеля. И волосы лохматые, конечно. Надо по ним пятерней провести, что ли? Положения это не поправит, но хоть что-то для порядка сделать.

А еще надо заставить себя улыбнуться. Или лучше не надо? Может, еще хуже будет. Улыбающийся несчастный спаниель… Жалкое зрелище.

Посидела еще немного, глядя на резвящихся детей на детской площадке. Потом поднялась решительно, подошла к нужной двери подъезда и аккурат вовремя успела, потому что из двери выпорхнула девчонка, побежала к детской площадке. И слава богу, что девчонка. Если бы взрослый кто выходил, мог бы допрос устроить: кто вы да к кому.

В подъезде было прохладно, слегка пахло чем-то горелым. Кажется, молоком. Кто-то кашу варил и забыл кастрюльку с плиты снять. Квартира семнадцать должна быть на четвертом этаже.

Потом долго еще стояла перед нужной дверью, не решаясь нажать на кнопку звонка. Все тело будто сковало от страха. Наконец протянула руку, нажала.

Когда услышала шаги в прихожей, закрыла глаза, сглотнула трудно. И тут же заставила себя встряхнуться, расправить плечи, поднять голову. В конце концов, она же с добром пришла! Она пришла сказать, что по-прежнему любит. Что хочет на него просто взглянуть. Что это у нее уже потребность такая! Не убивать ведь ее за это, правда?

Но дверь открыл не Максим. Дверь открыла немолодая, но моложавая женщина, глянула на нее удивленно.

– Вы к кому, девушка? Вы дверью ошиблись, наверное?

– Нет… Я к Максиму… Ведь Максим Грандес живет здесь? Правильно?

– Да, живет. Только его сейчас дома нет. А вам он зачем понадобился? Вы кто вообще?

Она замялась, не зная, как ответить на вопросы женщины. Да разве в двух словах ответишь, зачем она его разыскала? И кто она ему? Но женщина и сама не стала ждать никаких ответов, произнесла задумчиво:

– А, я кажется догадалась, кто вы такая. Вы та самая девица, которая… Это вы его преследуете, да?

– Я… Я не преследую, нет… Я просто… Я хотела поговорить… Мне очень нужно поговорить с Максимом! Его действительно нет дома или вы меня обманываете?

– Понятно. Это ты, значит. Он мне жаловался, что из-за тебя с работы уволился. Все время боялся, что ты в офис проникнешь и поставишь его в неловкое положение. А я смеялась: ну какое, мол, неловкое положение, о чем ты? Подумаешь, девушка к тебе пришла. Никто ничего плохого и не подумает! Но это же надо моего сына знать. Он ведь трус по большому счету. Все время страшно боится попасть в неловкое положение!

– Нет, что вы! Он вовсе не трус! Он просто очень впечатлительный. Нет, он не трус!

– Ишь ты, как рьяно его защищаешь, – усмехнулась женщина, продолжая внимательно ее разглядывать. Потом проговорила, вздохнув задумчиво: – Не понимаю, что ты в нем нашла. Зачем он тебе, девочка?

– Я люблю его. Я очень его люблю. У меня жить без него не получается, понимаете вы это или нет? Люблю…

– Да брось! За что его любить-то? Он же овощ, а не мужик! Ни характера, ни стати. Вон даже с тобой не мог по-человечески разобраться, сбежал от страха, с работы уволился. Конечно, я сама во многом виновата. Слишком строго его воспитывала. Думала, так лучше будет, если без отца растет. А в итоге получилось, что овощ вырастила! Такой инертный, бесхарактерный, боится всего.

– Нет, он не такой! Он смелый, он решительный! Зачем вы так о нем говорите?

Она слышала, как дрожит тихой яростью ее голос, как обида за Максима растет в груди. Ведь нельзя так, нельзя! Как может мать говорить так о своем сыне?

И сама не заметила, как полились слезы из глаз от досады. И очень этим удивила мать Максима. Та стояла, подняв брови, слушала ее насмешливо.

– Да чего ты плачешь-то, глупая? Вот же бедолага, еще и слезы льет. Ладно, зайди в квартиру, а то еще соседи увидят. Зайди, зайди!

– Я вовсе не плачу, что вы, – проговорила Лиза сердито.

Но все же потрогала щеки ладошками – и правда мокрые. Ступила через порог, шмыгнув носом. А женщина тут же скомандовала:

– Проходи на кухню, чаем тебя напою.

– Не надо, спасибо!

– Да проходи, проходи! Знаешь, мне даже интересно стало. Неужели моего сына можно так сильно любить? Я и предположить не могла, для меня это большое открытие. Очень интересно, да!

Повернувшись, она пошла в кухню, и Лизе ничего не оставалось, как последовать за ней. Села за стол, сложив руки перед собой, как прилежная школьница.

– Меня Еленой Григорьевной зовут. А тебя как?

– Лиза.

– Очень приятно, Лиза. Так ты не ответила на мой вопрос: неужели моего сына можно так сильно любить? Я не понимаю, честное слово! Хотя я и впрямь сама виновата, я уж сказала тебе. Знаешь, все эти материнские ляпы и ошибки, которые самим матерям кажутся достоинствами, они ведь все у меня были, я через них точно прошла! И в строгости Максимку держала, и опекала как безумная клуша, и контролировала каждый его шаг. Потом спохватилась, да уж поздно было. Что из него получилось, то и получилось. Такой, знаешь… Кисель Киселевич. Одно и достоинство, что фамилию красивую носит.

Она говорила о сыне так презрительно, так насмешливо, что Лиза чуть не задохнулась от возмущения. И даже отодвинула от себя чашку с чаем, которую поставила перед ней Елена Григорьевна.

– Ведь он же вообще никакой, если по большому счету! Не понимаю тебя, милая девочка. Чего там любить, ведь это же не мужик, это же ноль без палочки! Только и делает, что ищет, как бы ему с комфортом где-то пристроиться! И от жены поэтому ушел. Видите ли, она все время что-то от него требовала! Чтобы на месте не сидел, чтобы жизнь двигал, чтобы добивался чего-то! Да разве там что-то сдвинешь. Теперь уж поздно. Не зря говорят, что детей надо воспитывать, пока они поперек кровати лежат! Нет, не понимаю тебя, не понимаю. Что ты в нем нашла, чего там любить?

– Да как… Как вы можете так о сыне? – с тихим ужасом в голосе спросила Лиза. – Вы что же, не любите его совсем, да?

– Ну отчего же сразу не люблю. Люблю, конечно. Я обязана его любить, он мой сын.

– Обязана?! Вы сказали – обязана?

– Ну да. А что? Как всякая мать.

– Нет, вы не любите его. Не любите. И теперь мне многое понятно, да.

– Что тебе понятно, девочка? Уж не собираешься ли ты меня осудить за неправильное материнство? Да, это было бы ужасно забавно. Яйца курицу будут учить!

– Нет, не мне вас судить, что вы. Я просто понимаю теперь, почему Максим такой. Это вы его таким сделали, вы!

– Ну да. Я ж этого не отрицаю, я только что тебе говорила об этом! Я же просто хотела тебе объяснить, что твоя любовь – это напрасный труд, напрасная эмоция. Впустую потраченная. Понимаешь меня?

– Нет. Нет, не понимаю. Извините, я лучше пойду.

Встала, ушла быстро в прихожую. Пока надевала кроссовки, Елена Григорьевна вышла к ней, проговорила со вздохом:

– Странная ты. Я ведь как лучше хотела. Решила тебе объяснить.

Но Лиза не стала ее больше слушать, сама повернула рычажок замка, выскочила за дверь. И пошла быстро от подъезда, но вскоре опомнилась: куда она бежит? Нет, надо вернуться. Надо сесть на скамью у подъезда и ждать. Ждать, когда придет Максим.

Ей показалось, что от этого решения все мысли в голове пришли в порядок. Да, да, теперь она точно знает, что нужна ему! Потому что только она его понимает, да! Максим тоже нелюбимый ребенок, она с ним одного поля ягода! И надо просто сидеть и ждать. Придет же он домой когда-нибудь!

Так и сидела до вечера, не сходя с места. Люди входили в подъезд и выходили из подъезда, не обращая на нее внимания. И в очередной раз дверь открылась, и она увидела Елену Григорьевну, и посмотрела на нее с вызовом: а что, мол, такое? Где хочу, там и сижу!

– Я вас в окно увидела, Лиза. Все думала, насколько у вас терпения хватит? Вот уж вечер, а вы все тут. Не ждите его, он не придет.

– Почему? – спросила растерянно. – Он же должен домой прийти.

– Вот же настырная какая, а? – произнесла в сердцах Елена Григорьевна. – Я ж вам объясняю: не придет он домой! Звонил недавно, предупредил меня, чтобы не ждала! Сказал, что ночует у Нади! Это его жена бывшая! Видать, обратно его приняла, дурочка.

– А вы меня не обманываете, Елена Григорьевна?

– Да была бы нужда тебя обманывать. Но если не веришь, могу дать телефон Нади. Сама у нее можешь спросить.

– Да, пожалуйста, дайте.

Елена Григорьевна достала из кармана свой телефон, продиктовала ей номер. Лиза записала его в память, потом спросила быстро:

– А может, вы и адрес Надин знаете, а?

– Знаю, конечно. Она ведь моей законной невесткой была. Могу и адрес дать, мне не жалко. Записывай.

– Говорите, я запомню!

– Комсомольская, дом сто пять, квартира восемьдесят.

– Спасибо. Спасибо вам!

– Да за что ты меня благодаришь, глупая? Иди. Не сиди больше здесь, уходи.

– Да, я сейчас уйду. Еще раз вам большое спасибо.

Елена Григорьевна вздохнула, улыбнулась грустно:

– Какая же ты и в самом деле настырная! И странная, если не сказать больше. По-моему, ты вообще больная. Хотя ладно, не мне об этом судить. Пусть Максим сам со своими проблемными женщинами разбирается. Не мое дело, не мое. А ты иди лучше домой, отдохни, глядеть на тебя больно. Завтра уж с Надей общаться будешь, когда она одна дома останется. Завтра с утра Максим на собеседование уйдет, опять новую работу ищет. По твоей милости, между прочим! Ну, чего так смотришь на меня? Давай, иди, иди домой. Хотя бы в порядок себя приведи, а то выглядишь, как из дурдома сбежала! Может, ты и правда больная, а?