* * *

Зашла в квартиру и первым делом позвонила тете Соне. Та ответила довольно бодренько:

– Ты дома уже, да?

– Да, дома. Сейчас перекушу и к вам поеду. Как вы себя чувствуете?

– Да ты знаешь, довольно прилично. Так что не торопись ко мне ехать. Твой мальчик приходил, таким милым оказался. И в аптеку сбегал, и продукты принес. Очень у тебя хороший мальчик! И симпатичный такой!

– Он не мой мальчик, теть Сонь. Он просто друг.

– Ну, тогда хороший у тебя друг. Давай завтра приезжай, ладно?

– Ну хорошо. Тогда я уборкой займусь. Мама сказала, что мне надо в квартире идеальный порядок навести к ее приезду. До завтра, теть Сонь.

До самого позднего вечера она драила квартиру и устала так, что свалилась мешком в кровать и проспала крепко до утра. Проснулась и помчалась к тете Соне, даже кофе варить не стала.

Тетя Соня встретила ее вопросом:

– Так мама приезжает, говоришь? Заставила тебя порядок наводить, да? И к чему бы это?

– Она не одна приедет, теть Сонь.

– Интересно… А с кем же?

– Она не сказала. Но я думаю, что с мужчиной. А с кем еще? Других вариантов нет.

– Понятно, понятно, – задумчиво проговорила тетя Соня, ставя перед ней чашку с кофе и подвигая ближе тарелку с бутербродами. – Значит, Аллочка нашла себе кого-то, понятно… Только почему у меня на душе так тревожно, не пойму? Предчувствие какое-то нехорошее. Знаешь, я с недавних пор стала верить предчувствиям.

– Да ладно вам, не волнуйтесь! Что в этом плохого? Пусть у мамы будет мужчина. И пусть живет вместе с ней, я даже рада буду. Тем более вы мне сами недавно говорили, что мама как раз из тех женщин, которым всегда требуется рядом мужчина. Ведь так?

– Да так, так. Но лишь бы не аферист. А то, знаешь… Подозрительно как-то, что сразу его в дом тащит. Хотя чего я сразу о плохом думаю? Дай бог, это хороший, добрый человек.

– Ну, вы захотели, – с нервным смешком ответила ей Лиза. – Так разве бывает, а? Чтобы и хороший, и добрый, и к тому же свободный.

– Да ладно тебе! – неожиданно сердито ответила тетя Соня. – Не лезь сразу в бутылку, не дерзи и не усугубляй! А то знаю я тебя, набычишься сразу.

– Да когда это я бычилась, вы чего? Вон, я даже в квартире навела идеальный порядок! Да моей маме и не надерзишь особо, сами знаете, что тогда будет.

– Ну ладно, ладно, не ворчи. Это ведь я просто так сказала, для профилактики. Да и переживаю я из-за тебя. Кто знает, что там за мужик нарисуется. Вдруг свои порядки наводить начнет? И если вдруг так, если совсем невмоготу тебе будет, ко мне переедешь, поняла?

– Ой, да вы ж не хотели, теть Сонь! Вы даже ночевать меня не оставили, когда я просилась!

– А ты что, обиделась на меня все-таки? Не обижайся, Лизонька. Я ведь старая уже, мне трудно. Привыкла жить одна, сама понимаешь. Хотя чего ты можешь понять? Молодым трудно понять старых. Но я повторяю: если уж тебе совсем некуда будет деваться, то переедешь ко мне.

– Спасибо, теть Сонь. Хотя я бы лучше в общежитие переехала, к девчонкам. Но кто ж мне его даст, я же местная!

– Бедная, бедная моя девочка, – тяжко вздохнула тетя Соня и тут же встрепенулась, махнула рукой: – Хотя чего мы о плохом думаем, нельзя так! Надо о хорошем думать! Да и мама у тебя не из тех, чтобы в обиду себя дать.

– Ну да. Себя-то она точно не даст в обиду. А вот меня…

– Ладно, не преувеличивай! И не делай из матери монстра! Ишь, привыкла уже на нее обиженными глазами смотреть. Перестань, не надо! Ведь мать есть мать. Ее поступки не обсуждаются. Если у тебя такая мать, значит, ты именно такую мать заслуживаешь.

– Ничего себе вы сказали, теть Сонь, – удивленно уставилась на нее Лиза. – Какую философскую подоплеку подвели. Это из серии – если тебя ударили по правой щеке, подставь левую?

– Да хоть бы и так!

– Да ладно, о чем вы. Все ведь гораздо проще, и не надо мудрить. Просто мама меня не любит, вот и все. Так бывает, я знаю. Я даже где-то читала, что не у всех проявляется материнский инстинкт, что-то там в психике у женщины не срабатывает.

– Может, и так. Но тебе кто мешает любить мать? Она не любит, а ты терпи. Я тоже в свое время терпела, знаешь… Моя мама сестру Лизу очень любила, а меня совсем не любила. А я за них обеих готова была жизнь отдать.

– И вы думаете, что это правильно? Они вас не любили, а вы – жизнь отдать?

– Может, и неправильно, не знаю. Но не убедишь себя не любить, если любишь. Только и можешь – терпеть. Может, поэтому я и росла такая неуклюжая, боялась всего. Да и сейчас боюсь. И наверняка советы тебе даю неправильные. Но кто знает, какие они, правильные? Одно только сказать могу, что вполне тебя понимаю. И жалею.

Лиза ничего не ответила. Сидела, пристально смотрела в свою чашку с недопитым кофе. Отчего-то подумалось: как же неприятна ей эта тети-Сонина жалость! Похожа на холодную манную кашу с комками, которую даже голодный съесть не захочет. И хорошо, что зазвонил телефон в сумке – можно отвлечься и ничего тете Соне не отвечать.

Звонил Сережа. Спросил коротко:

– Вернулась?

– Да.

– Ну, слава богу. Я сейчас приеду к тебе.

– Да я не дома, Сереж. Давай в городе встретимся.

– Может, в кино пойдем? В «Салюте» хороший фильм идет.

– Пойдем!

– Тогда я перезвоню тебе, как билеты куплю. А ты давай подваливай к «Салюту», ага?

– Да, буду! Уже иду!

Тетя Соня смотрела с печальной улыбкой, пока она говорила с Сережей. Потом спросила осторожно:

– А этот Сережа, он в тебя не влюблен, скажи? Может, тебе с ним… А что, он хороший мальчик. Интересно, кто у него родители? Ты с ними знакома? Вот я бы на твоем месте…

– Да! С родителями я знакома! Ну и что? Мы же с ним просто друзья! Не надо далеко идущие планы строить! – перебила ее Лиза и добавила торопливо: – Так я побежала, ладно? Звоните, если что.

– Давай, беги, что ж, – разочарованно протянула тетя Соня. – Беги к своему другу Сереже. Такой хороший мальчик, жаль…

Сережа ждал ее около «Салюта», высматривал в толпе нетерпеливо. Увидел, замахал руками: быстрей, быстрей!

– Через пять минут сеанс начинается. Даже в буфет не успеем зайти! Ты не голодная?

– Нет.

– Тогда идем скорее!

Фильм ей не очень понравился. А может, не могла сосредоточиться на сюжете, думала о своем. Как странно сейчас тетя Соня сказала: «Терпи. Если у тебя такая мать, значит, ты именно такую мать заслуживаешь». И спорила мысленно с тетей Соней: «Да почему? Чем она все это заслуживает? Что с ней не так? Ведь всегда старалась быть хорошей. И с детства всегда знала: к маме лишний раз не подходить, не злить ее своими просьбами и вопросами. Маме некогда ею заниматься. У мамы есть папа. А она в этой цепочке лишнее звено. Вынужденное». Вечно они не знали, куда ее пристроить, как с рук сбыть хотя бы на лето! Выбора-то у них особого не было. Да, можно к тете Соне отправить или вообще оставить дома надолго одну. Вот и весь выбор. И она его всегда принимала и не сопротивлялась. Привыкла. Она же хорошая девочка, послушная. Но и за послушание ответа на вопрос не получишь: чем, чем она это родительское равнодушие заслужила?

Чем дальше размышляла, тем больнее сжималось горло. И понимала, что так нельзя, нельзя! Что она сама себя накручивает, сеет внутри семена обиды. Этой обиды и без того уже огромное поле образовалось, а она все сеет и сеет.

После фильма, когда они вышли на улицу, Сережа спросил осторожно:

– Ты чем-то расстроена, да?

– Нет. С чего ты взял?

– Я чувствую. От тебя прямо током бьет. Что-то случилось, да? Расскажи.

– Нет, ничего особенного не случилось. Просто мама завтра приезжает. Утром, наверное. И не одна.

– А с кем?

– С мужчиной, с кем!

– Не понял, а он кто?

– Кто, кто! Мама сказала – конь в пальто!

– Понятно.

– И что тебе понятно, интересно?

– Да то, что ты очень боишься.

– Конечно, боюсь. А ты бы не боялся?

– Нет. Не знаю. Но ведь ты не ребенок, чтобы бояться чужого дядю, правда? Ты взрослый человек, ты вполне можешь допускать, что твоя мама имеет право на свою личную жизнь.

– Да я же не в том смысле, что чужого дядю боюсь! Я…

Она осеклась и замолчала, и от этого рассердилась еще больше. И впрямь, чего она боится-то? Или это не страх, а что-то другое?

Да, это похоже на предчувствие. Будто должно случиться страшное, которого уже не предотвратить, которое изменит всю ее жизнь.

– Ладно, Сереж, я домой поеду! Вон мой автобус идет! – проговорила быстро, ускоряя шаг.

– Да погоди, куда ты! Я хотел тебя на днюху к Ивану пригласить! Ты же знаешь Ивана? Мы вместе учимся! Там классно будет.

– Нет, я не хочу. Настроения нет, извини. Иди один. И привет Ивану.

Она заскочила в автобус, встала у заднего окна. Смотрела, как уплывает от нее Сережа. Лицо удивленное и грустное. Как поднял руку и махнул ладонью: пока…

Ну почему, почему она все время от него сбегает? Ведь знает, что она ему нравится! И даже больше, чем нравится! Он и сам недавно пытался ей это сказать.

Наверное, даже не надо пытаться ответить на этот вопрос – почему. Ответ получится один – потому что. Ведь невозможно ответить на вопрос, почему мать и отец ее не любят? Потому что не любят, вот и все!

В квартире было чисто и тихо. И эта тишина пахла тревогой. Как-то все завтра будет?

Наверное, надо приготовить что-нибудь вкусное, чтобы утром к приезду мамы только разогреть можно было. Котлет нажарить, например. И печенье испечь. Заодно и вечер тоскливый занять можно. Скорей бы уж завтра наступило.

Ночью почти не спала, ворочалась с боку на бок. Чувство тревоги не проходило, жило внутри темным облаком. Утром встала разбитая вся, с больной головой. Глянула на себя в зеркало – испугалась. Темные круги под глазами, лицо бледное. И сами глаза будто больные.

Привела себя в порядок, как смогла. Глянула на часы – ого, десять уже! Мамин поезд уже должен прибыть. Лиза встала у окна в ожидании.

Время потекло медленно, как всегда, когда ждешь чего-то с волнением. Сердце ухало и ныряло вниз, когда видела машину, въезжающую во двор. И каждый раз машина оказывалась не та. А когда приехала та самая, она и не поняла, что да, это и есть та самая! Вон, мама уже вышла из машины. А из другой двери вышел мужчина, как ей показалось, очень молодой. Светловолосый. Высокий. Несуетливый. Подхватил чемоданы из багажника и пошел вслед за мамой к подъезду.

Она порскнула в прихожую испуганной птицей, заранее открыла дверь в квартиру, прислушалась. Да, лифт уже поднимается вверх. Вот двери раскрылись, и мама вышла первой, громко смеясь. Видимо, чем-то сильно насмешил ее мужчина. Кто он ей? Приятель? Временный спутник? Сожитель? Потенциальный муж?

Мать увидела ее, распахнула руки. Видимо, для объятия? Лиза даже опешила – сроду мать так встрече с ней не радовалась.

– Доченька, здравствуй! Как же я соскучилась по тебе! Как ты тут без меня, доченька?

Она позволила себя обнять, но стояла как истукан, не шелохнувшись. Вот что это такое мать изображает, а? Любящую родительницу, исполненную любви и нежности?

Ну ладно, пусть исполняет. Значит, ей это надо. Перед спутником-приятелем-сожителем сцену разыгрывает. А он смотрит с улыбкой. И улыбка у него хорошая, настоящая, искренняя. Верит ей, значит.

– Вот, доченька, познакомься, это Максим! Он будет жить с нами! Ты ведь не возражаешь, правда?

– Да. То есть нет. Конечно, не возражаю.

Попробовала бы она возразить, ага! Что бы тогда было? Даже представить трудно.

– А это Лиза, Макс! Моя дочка. Она немножко бука у меня, но это не страшно. Я думаю, вы подружитесь.

– Конечно, подружимся! – улыбнулся Макс, коротко на нее взглядывая.

Лиза кивнула, тоже улыбнулась. И ушла из прихожей, уступая им пространство. И засуетилась на кухне, накрывая на стол. В суете можно было и успокоиться немного – ну вот, ничего страшного. Никто тебя не съел. И этот Макс вполне симпатичный. Интересно, на сколько лет он младше матери?

Хотя какая разница. Возраст не имеет значения. Тем более ей – какая разница!

– О, ты котлет нажарила, молодец! И салатик! И кофе успела сварить. Какая ты у меня умница, Лизонька!

Мать ворковала, снова вызывая у нее странную оторопь. А уж от «Лизоньки» ей и вовсе не по себе стало – никогда она для нее не была Лизонькой! Какой-то перебор получается в исполнении. Как бы этот Макс не заподозрил чего, не закричал, как Станиславский: «Не верю!»

Оглянувшись на дверь, мать позвала громко:

– Макс, иди завтракать! Кофе остынет!

Прислушалась, дожидаясь ответа, потом пояснила задумчиво:

– Наверное, в душ пошел.

И сразу посуровела лицом, заговорила быстро и тихо:

– Так, слушай меня. Макс будет жить здесь, у нас. Есть у него своя квартира, но он там с мамой живет. Не ехать же мне с ним туда, к маме. Я так поняла, что мама у него та еще стерва. С женой его развела. Нет уж, мне своей стервозной свекрови за глаза хватило, не хочу! Так что мы будем жить здесь, поняла?

– Поняла, мам. Конечно.

– А чего тогда смотришь с испугом, будто тебя сейчас по голове ударят? Что, Максим тебе не понравился? Но это уж, знаешь… Как говорят, нравится, не нравится, спи, моя красавица. Да и что тебе не понравилось, не понимаю? Да, он моложе меня на семь лет! Но ведь я еще ничего, правда?

На удивление беспомощно у нее это прозвучало. Даже жалко ее стало, и Лиза заторопилась с уверениями:

– Да ты прекрасно выглядишь, мам! Так похорошела, так загорела, тебе идет. Я рада за тебя, правда!

Мать не успела ничего ответить – на кухню вошел Максим, улыбнулся неловко. Мать тут же засуетилась над ним, как клуша:

– Вот сюда садись, Максик, вот сюда. Тут самое удобное место. И не стесняйся, ради бога, это теперь твой дом! Привыкай! Чувствуй себя совершенно свободно! Тебе сколько котлеток положить? Две? Три? А вот еще салатик. И печенье домашнее есть, Лизонька к нашему приезду испекла!

Лиза исподволь разглядывала этого Макса и думала невольно о том, как же матери удалось заполучить его? Такой весь из себя красавчик. Что, молодых женщин там, в Гурзуфе, для него не нашлось? Да любая девчонка бы на него запала как нечего делать.

И тут же остановила себя: стоп, стоп! Не ее это дело, как да чего у них было. И вообще, надо и впрямь за мать радоваться, а не ехидничать.

Ночью она вышла в туалет и услышала, как из спальни доносится смех матери. Тихий, грудной, шаловливо жеманный. И поежилась, как от озноба. И отчего-то неприятно стало ужасно. Даже противно.

Вернувшись в свою комнату, плотно закрыла дверь, забралась с головой под одеяло. И приказала себе – спать! Неприятно ей стало, надо же… Еще чего… Какое ей дело?

Но голова приказа не послушалась, и потому Лиза долго не могла уснуть. Оттого и проснулась поздним уже утром, села на постели, потерла руками лицо.

В квартире было тихо. Мать со своим Максимом ушли, что ли? Да и хорошо бы.

Вышла в пижаме на кухню и увидела Максима: сидит за столом, внимательно смотрит в раскрытый зев ноутбука. Ойкнула, испугавшись за свой растрепанный пижамный вид, но тут же опомнилась. В конце концов, она у себя дома!

– Доброе утро, Лиза! – улыбнулся ей Максим вполне благожелательно.

– Доброе утро. А мама где? – спросила она хриплым, сонным еще голосом.

– Ее на работу вызвали. Какие-то проблемы у нее там, на работе.

– Понятно. А вам на работу не надо, Максим?

– Нет. Я как раз уволился перед отпуском, теперь в поиске. Вот, сижу, резюме рассылаю. Жду вызова на собеседование. Хотя это не так быстро.

– А кто вы по специальности?

– Я программист. Системный администратор.

– А… Я почему-то так и подумала.

– Да? И все же почему?

– Не знаю. Может, потому, что у вас взгляд такой, немного отстраненный.

– Как это? Не от мира сего, что ли? – засмеялся Максим, вальяжно откинувшись на спинку стула, и тут же проговорил задумчиво: – Да, наверное, вы правы, Лиза. У нашего брата-программиста есть такое, да. Но я бы это назвал увлеченностью профессией, только и всего.

– А почему новую работу ищете? Какие-то проблемы с прежней работой были?

– Да. Фирма в упадок пришла, платить стали мало и с задержками. Да я думаю, быстро новую работу найду. На системных администраторов нынче большой спрос.

– А можно мне ваше резюме посмотреть? Просто чтоб знать, как его составлять. Мне ведь тоже когда-то придется.

– Да ради бога. Вот, смотрите.

Он живенько развернул к ней ноутбук, стал наблюдать с интересом, как она изучает его резюме.

– О, какая у вас фамилия интересная – Грандес. Испанская, что ли?

– Да. Испанская. Моего деда ребенком вывезли в Россию из Испании в тридцать седьмом году. Тогда в Испании шла гражданская война, и детей из семей республиканцев вывозили в Россию. Нас много таких, предков русских испанцев. Деду потом можно было вернуться в Испанию, но он не захотел. Женился уже, семья большая. Такая вот история, в общем. Живу с испанской фамилией теперь.

– Так здорово же! Повезло вам.

– Да чем же повезло? Наоборот… Как только мою фамилию не коверкают! Однажды в каком-то документе вдруг букву «ц» в конце нарисовали. Получилось, что я Грандец! Такой вот добрый молодец! Или еще что похуже…

Они рассмеялись в унисон, и Максим проговорил вполне дружелюбно:

– Слушай, а чего это мы друг другу выкаем? Это ж неудобно! Нам вроде как на одной территории теперь жить. Давай на «ты», а?

– Давай. А у тебя что, нет своей территории, да? Мама говорила, что вроде есть.

– Хм… Вопрос интересный, конечно. Но я готов ответить, в чем состоит проблема. Дело в том, что мы с мамой в однокомнатной квартире живем. Нам и вдвоем тесно, а тут еще я приведу кого-то… Представляешь, что из этого получится?

– Да уж, представляю, – хмыкнула она, отводя глаза. – Полная катастрофа получится.

– Ты не думай, я вообще-то все понимаю. И представляю себе, что ты обо мне сейчас думаешь. И полностью согласен с тобой: все это как-то не совсем красиво, да? Вот, мол, чувак пристроился. Ведь ты так и подумала, правда?

– Да ничего я не подумала.

Дверной звонок заставил ее вздрогнуть, будто застал за чем-то непозволительным. Максим тут же подскочил со стула, проговорил быстро:

– Я сам открою. Это Алла, наверное. Она говорила, что быстро вернется.

Лиза хотела уйти к себе, но услышала из прихожей голос Сережи. Значит, это он пришел.

И напала вдруг странная злость – ну зачем, зачем он пришел? Кто его звал? Почему он появляется всегда некстати? Такое ощущение, будто он отслеживает ее, как Саид из «Белого солнца пустыни»: не ждешь его, а он тут как тут со своим неизменным «стреляли».

Вышла в прихожую, спросила сердито:

– Чего тебе, Сереж?

Он моргнул растерянно, проговорил свое привычное, уже надоевшее:

– Я звонил, ты не ответила. Я подумал, не случилось ли чего.

– А что, что со мной может случиться? У меня все в полном порядке! Я только проснулась! Видишь, в пижаме хожу?

– Вижу, но я же не знал… Ты на звонки не ответила…

– Да я просто не слышала! Неужели это еще объяснять надо? Что ты меня пасешь как маленькую?

– Да я не пасу. Я просто хотел тебя к нам на дачу позвать. Поедем?

– Нет, не хочу. Иди, Сереж, не до тебя сейчас. Потом созвонимся, ладно?

Максим стоял, смотрел на Сережу с сочувствием. Видно, что ему неловко было за Лизу. Когда Сережа ушел, спросил с тихим удивлением:

– Зачем ты так с ним? Вроде хороший парень. Вон беспокоится о тебе. И вообще, мне показалось, он к тебе неровно дышит. Я прав?

– Нет. Не прав. Мы просто друзья, еще со школы.

– Ну да, ну да… К друзьям не мчатся с утра только потому, что они на телефонные звонки не отвечают. Хотя чего я не в свое дело лезу. Прости, больше не буду ничего спрашивать. Вижу, что тебе неприятно.

Она только рукой махнула досадливо. Не станешь же ему объяснять, что…

А что, собственно, объяснять не станешь? Если и сама себе не можешь ничего объяснить? Или можешь, конечно, чего уж там. Сережа помешал ей с Максимом общаться, ведь так? Ей очень интересно было с ним общаться, очень! А он помешал.

И сама испугалась своей догадки. И посмотрела на Максима с ужасом. А он стоял, улыбался ей так хорошо, так дружески.

Ну вот чего он так улыбается, а? Пусть матери так улыбается, пусть смешит ее ночами, пусть бросается в прихожую дверь открывать! И правильно сам про себя сказал – пристроился! Неохота ему с мамой в однушке жить, вот и пристроился! Еще и дружить с ней хочет, надо же, папочка-отчим нашелся! Да ну…

– Все в порядке. Лиза? Мне кажется, ты из-за чего-то огорчилась. Что-то не так, да?

– Ну почему же? Все прекрасно, все зашибись! – ответила сердито, сквозь зубы. – Все довольны и счастливы! Счастливее просто некуда!

И повернулась, ушла к себе. И дверь плотно прикрыла, будто Максим собирался пойти за ней. Да очень ему это надо! Ему вообще наплевать, есть она или нет… Еще и матери нажалуется, наверное, что она с ним была не слишком вежлива. И пусть!

Постепенно досада утихла, и стало ужасно стыдно: что это с ней сейчас было такое? Почему себя так странно ведет? Взяла и напала на человека. Он и без того неловко себя чувствует, а она… Такие эмоции себе позволила странные! Будто ревнует.

Но ведь глупо так думать – ревнует! С чего бы ей ревновать? Да, они хорошо общались на кухне, только и всего. А как им надо было общаться? Волками друг на друга смотреть? И вообще, ревность – это когда отношения есть. Это мать может ревновать, а она не может. Она тут вообще сбоку припека.

Боже, как стыдно-то. И что теперь о ней Максим подумает? Надо исправлять положение, пока он и впрямь матери не нажаловался!

Подскочила с тахты, быстро пошла на кухню. Он по-прежнему сидел за ноутбуком, глянул на нее рассеянно.

– Ты извини меня, Максим. Что-то я сегодня не с той ноги встала. Извини, ладно?

– Не понял, о чем ты? – удивленно пожал плечами Максим.

Во как! Он и не помнит, что она ему грубо ответила! И зачем тогда выскочила со своими извинениями как дурочка?

– Слушай, меня тут в две фирмы на собеседование пригласили, – проговорил Максим задумчиво. – И оба приглашения на двенадцать по времени назначены. Не знаю, куда пойти.

– Так надо туда и сюда сходить! Просто надо попросить время перенести!

– Ты думаешь? Но к двенадцати я вроде как не успеваю уже. У меня рубашки глаженой нет. Не в футболке же идти, правда? Есть чистая рубашка, но она в чемодане помялась.

– Ой, да какие проблемы! Доставай быстро, я поглажу!

– Да?

– Ну да. А что такого? Давай!

– Ага, я сейчас.

Он ушел в спальню и вскоре вернулся с рубашкой, протянул ей. Она взяла ее деловито, со знанием дела расправила гладильную доску. Хотя, если честно, побаивалась: никогда раньше мужских рубашек не гладила. Отцовскими рубашками мать всегда занималась и не гладила их, а священнодействовала. И никогда бы ей этого не доверила.

Хотя чего тут сложного-то? Подумаешь…

Пока гладила, испытала странное чувство. Да, в этом что-то есть, мать вполне можно понять. Какая-то суть из тебя прет, сермяжная женская. Да она и в романах тоже читала про это: когда героиня гладит любимому мужчине рубашку и при этом неземное блаженство испытывает.

Хотя стоп! Тут ведь ключевое слово – любимому. Мать очень любила отца, поэтому с ней все ясно. А она-то… Она тут при чем?

Но ведь сама вызвалась, и сама это странное чувство испытала.

– Что, готово уже? – спросил Максим нетерпеливо.

– Да, сейчас только манжеты разглажу.

Подала ему рубашку, выключила утюг, ушла к себе. Даже спасибо не сказал. Вон уже и дверь хлопнула. Умчался.

Не станет она больше ему рубашки гладить! Никогда не станет! Кто он для нее? Да никто! Папочка-отчим… Пусть мать купается в этом счастье, пусть мать гладит ему рубашки! А она не будет, не будет!

Отчего-то захотелось плакать, будто ее сильно обидели. И в квартире так тихо, будто умерло все кругом и она умерла.

Интересно, успеет он к двенадцати на собеседование? А потом у него еще одно. Только к вечеру, наверное, вернется. Боже, как долго – только к вечеру…

Вот зря она Сережу прогнала. Он бы отвлек ее от странных мыслей. В самом деле, почему она на этом Максиме зациклилась? Будто затмение в голове какое-то. Надо взять и отбросить от себя эту маету, в самом деле! Ведь не влюбилась же она, правда? Это уж было бы совсем смешно.

Зазвонил телефон, и Лиза кинулась к нему заполошно – Максим? Что-то спросить у нее хочет? Или уже прошло собеседование и решил сообщить результат?

На дисплее значилось «тетя Соня». Всего лишь. Да и с чего бы Максим стал ей звонить, у него ведь даже номера ее телефона нет. Да если бы и был, почему он должен звонить? Совсем уже с ума сошла…

– Да, теть Сонь, – ответила вяло, с досадой. – Слушаю.

– Здравствуй, Лиза. Ты спишь, что ли? Голос такой… Я разбудила тебя?

– Нет, не разбудили. Нормальный у меня голос.

– Ну, тогда рассказывай, что у вас там. С кем мама приехала, что за мужчина? Как он тебе вообще? На афериста не похож?

– Нет, не похож.

– Молодой, старый?

– Нормальный. Вроде моложе мамы, да.

– Намного моложе?

– Я не уточняла, теть Сонь. Что мне, паспорт у него спрашивать?

– Да не мешало бы и спросить.

– Хм! Я представляю, как бы на мой спрос мама прореагировала! Да и вообще, как вы сами-то эту картину видите? Заходят они в квартиру, а я прямо из прихожей делаю злое лицо и набрасываюсь на него: предъявите ваш паспорт немедленно!

– Да, смешно. Хотя я думаю, что твою маму тоже на мякине не проведешь. Она сразу афериста распознает, я думаю. Ну а как он тебе вообще, ничего? Понравился?

– А мне до него какое дело? Пусть он маме нравится, ей же с ним жить, а не мне.

– Ну да, ну да… Но все же и тебе с ним жить на одной территории. Лишь бы не обижал тебя, а остальное уже не страшно.

– А как он может меня обидеть?

– Ну, мало ли… Всякое может быть. Я вот сегодня одно ток-шоу по телевизору смотрела, там тоже была такая история: женщина привела в дом мужчину, а он взял, да и в ее дочку влюбился. Хорошо, хоть эта дочка совершеннолетняя была. Ой, там такой скандал разразился между матерью и дочерью, страшно было смотреть! Чуть глаза друг другу не выцарапали! А мужчине хоть бы что. Сидит улыбается. Доволен даже, что за него такие войны идут.

– Вы сейчас к чему мне это рассказываете, теть Сонь?

– Да ни к чему, просто так! Я же как чукча: что вижу, о том и пою!

Тетя Соня рассмеялась собственной шутке, а Лиза вдруг спросила неожиданно для себя:

– И что там с этой дочкой из ток-шоу стало?

– Да ничего. Собралась и ушла вместе с мужчиной. А мать одна осталась, униженная и оскорбленная вдвойне. И дочерью, и мужчиной. Бедная женщина, мне так ее жалко было! Хотя, я думаю, это наиграно все. Развлекают нас, телезрителей. В жизни так не бывает.

– Да, не бывает. В жизни точно так не бывает.

– И вот еще что, Лизонька, дорогая… Ты уж прости меня, пожалуйста, но я случайно сестре проболталась о ваших переменах.

– Бабушке Елизавете Максимовне?

– Ну да. У меня только одна сестра, ты же знаешь. Она вчера вечером позвонила, и я сама не понимаю, как так получилось! Взяла и брякнула сдуру: мол, Алла не одна из отпуска приезжает.

– И что она?

– Ну ты же ее знаешь. Начала про Аллу гадости говорить. Мол, всегда знала, какая у нее суть. Еще и нехорошим словом ее обозвала. Тем самым, коротким и емким. Я ей объясняю, что Алла теперь свободная женщина и делает что хочет, а она опять про свое. Фу, даже повторять не буду все это! Не хочу!

– Да ладно. Бабушка в своем репертуаре, понятно. Не обращайте внимания, тетя Соня.

– А мамин кавалер сейчас где? У вас дома, с мамой?

– Как вы смешно сказали – кавалер!

– Ну а кто он? Как его зовут, кстати?

– Максим. А дома я одна: мамы нет, и Максима нет. Он пошел на работу устраиваться.

– Что ж, хорошее дело. Значит, сидеть на Аллиной шее не собирается. Не альфонс, уже хорошо.

– Вас послушать, теть Сонь, так он обязательно должен быть или аферистом, или альфонсом. А нормальный мужчина из этого ряда исключается?

– Да нет же, нет. Но ведь как говорится: доверяй, но проверяй!

– Так пусть мама и доверяет, и проверяет, и наизнанку выворачивает. Я тут при чем?

– Ну что ты сердишься, я же просто спрашиваю. Я беспокоюсь, пойми!

– Спасибо, не надо. Вам вредно лишний раз беспокоиться. Еще давление поднимется, не дай бог. Мы уж тут сами как-нибудь разберемся, ладно?

– Хорошо, извини. Ты все же сердишься на меня, я слышу. Пристаю к тебе с расспросами, извини. Ко мне когда зайдешь, скажи?

– Не знаю. Может, через пару дней заскочу.

– Давай, жду. Я тебя всегда жду, Лизонька. Ты помни это.

– Хорошо. До свидания, тетя Соня.

Нажала на кнопку отбоя и снова ощутила внутри странное чувство, похожее на досаду. Но отчего вдруг эта досада взялась? Ведь тетя Соня ее любит. Немного трусливо, но любит. И беспокоится. И хочет добра.

Подумалось вдруг, что это ведь довольно расхожая и набившая оскомину фраза – «хочу добра». Повторенная разными людьми много раз как заклинание. И она давно уже стала лживой, никто ей не верит. Разве не так? Только раздражение вызывает и неприязнь: «хочу добра», «хочу добра». Будто хотят отобрать твое собственное добро и присвоить! Или самого себя по головке погладить: какой я добрый, хочу добра!

Телефон зазвонил снова, и она ответила автоматически, думая, что это тетя Соня забыла что-то сказать. И услышала голос бабушки Елизаветы Максимовны – сердитый, надменный:

– Я так и знала, что ж… Я всегда знала все про твою мать, Лиза. И даже нисколько не сомневалась, что она…

– Здравствуйте, бабушка! – перебила она ее не совсем вежливо. – Вы же поздороваться со мной забыли, да?

– Вот я всегда знала, что и ты такая же, вся в мать! Слова не даешь сказать! Вот уж действительно, яблоко от яблони… Хамское воспитание! Да ты хоть представляешь, что с тобой теперь будет, глупая?

– А что со мной будет?

– А то! Мешаешь ты теперь матери! Она, видите ли, свою личную жизнь устраивает, ей больше дочь не нужна!

– Так я никому не нужна, вот в чем дело. И отцу тоже не нужна.

– А вот про отца не надо так, слышишь? Между прочим, он достойно себя повел, он тебе квартиру оставил! Тебе, а не твоей распутной матери!

Да что же это, опять разговор про квартиру! Надоело про этот отцовский подвиг слушать! Уже злость берет!

– Не квартиру, а долю в квартире оставил, – сказала тихо, но твердо. – Ровно одну третью часть! И не факт, что не может права предъявить.

– Это что? Это тебя мать научила так отвечать, да? Так вот передай ей…

– Не буду я ничего передавать. Сами скажите ей все, что хотите.

– А ты не груби мне! Я не для того позвонила, чтобы ты так со мной разговаривала! Я просто тебя предупредить хотела, вот и все!

– О чем предупредить?

– А вот о чем: если мать снова соберется замуж, то попытается тебя из квартиры выжить. Зачем ты ей? Скажет, мол, иди к отцу. Но сама подумай, ему это зачем? И как к этому его молодая жена отнесется? Вот я и хотела тебя предупредить.

– Я поняла, спасибо. Не беспокойтесь, я к отцу проситься не буду. Я уже взрослая, никто меня никуда перекинуть не сможет, я же не волейбольный мяч. Сама как-нибудь разберусь.

– Конечно, сама. И правильно, и молодец. В конце концов, ты можешь у моей сестры Сони пожить. Она тебя привечает, я знаю.

– Да, привечает. Как хорошо, что у вас есть сестра, бабушка!

Елизавета Максимовна и не заметила ее печально-насмешливого тона, снова проговорила деловито:

– Значит, ты поняла меня! Отца трогать не будешь!

– Да, поняла. Я все поняла. Никому, кроме тети Сони, я не нужна. А вам так и подавно не нужна, своей родной бабушке! И знаете, о чем я сейчас подумала? Когда у меня будут внуки, я ни за что не буду так вот с ними разговаривать. Я их буду очень любить. А вы… Вы… Все, извините, не могу больше говорить.

Отбросила от себя телефон, будто укусившую ее змею. И заплакала тихо. И в то же время почувствовала некоторое удовлетворение внутри, ведь раньше так не осмеливалась говорить с бабушкой. Никогда! Все время ждала, а вдруг бабушка одумается и вспомнит, что она ей родная внучка. Но сейчас… Чего сейчас-то прорвало?

Хотя ничего ужасного вроде и не сказала. Но слезы текут и текут, не остановишь. Или она не из-за бабушки плачет?

Хотя плакать хорошо, вроде как нервы успокаиваются. Жалеешь себя слезами, уговариваешь, оглаживаешь. И сквозь рыдания пробивается что-то еще, вроде робкой надежды. Или предчувствия чего-то такого, чего с ней никогда не было. Но будет. А вдруг… И самой себе признаться страшно, что имя у этого неведомого – Максим.

И тут же испугалась – да ну! При чем тут Максим? Нет, нет. И думать нельзя. Это ж стыдно. Нет, нет! Да она его знает только со вчерашнего дня – можно сказать, совсем не знает!

И хватит плакать уже! Надо отвлечься. Подумать о чем-то хорошем. Поговорить с кем-нибудь. Да, Асе же позвонить надо! Уехала и не позвонила ни разу!

Кликнула номер Аси, и та ответила тут же:

– Ой, Лизка, привет! Ты где потерялась? Я тебе звонила, ты не ответила.

– Прости, Ась. Совсем закрутилась. Ну, как у вас там дела, расскажи?

– Ой, столько всего произошло, как ты уехала. И главная новость – Ренат же завтра приедет! Его в отпуск отпустили! Он там, на войне, что-то такое совершил… Толком не рассказал, конечно, вот приедет и все расскажет! Мы тут суетимся, всех в гости будем звать. Мама с папой так радуются: живой, здоровый, приедет! А Розка, как назло, ногу подвернула, ходить не может. Вон рыдает сидит. А мама все время тебя вспоминает. Говорит, такая хорошая девочка, только глаза очень грустные.

– Да, мама у тебя очень хорошая…

– Может, ты еще приедешь, Лизка? Тебе же у нас понравилось?

– Да, очень. Но говорят, хорошего понемножку. Иначе разбаловаться можно.

– Да ну, ерунда. Почему это понемножку? Хорошего много должно быть! Да, кстати, а мама твоя приехала?

– Приехала. И не одна, с мужчиной.

– А почему ты так испуганно об этом говоришь?

– Нет, что ты, тебе показалось.

– Но я же слышу. И голос у тебя вроде как заплаканный. Он что, какой-то нехороший, да? Он к тебе пристает?

– Не поняла, как это – пристает?

– Ну, как мужчина к женщине. Всякое же бывает.

– Да ну, не говори ерунды! Нет, конечно!

Лиза даже рассмеялась, представив испуганные раскосые Асины глаза. Но смех получился грустным, нелепым каким-то. Будто она силой заставила себя рассмеяться. Вздохнула и ляпнула ни с того ни с сего:

– Он очень хороший, Аська. В том-то и дело, что он хороший. Он… Он такой… Я даже не знаю, как объяснить…

И тут же замолчала испуганно. И даже не удивилась, когда Ася проговорила с тихим ужасом:

– Ты что, влюбилась в него, да? Вот так сразу? Ты с ума сошла, Лизка?

– Ой, да ну тебя! Что ты все время в какие-то дурацкие крайности впадаешь! То пристает, то влюбилась! Не смеши меня, ладно?

– Да я слышу, что тебе не до смеха, Лизка. Что плохо тебе. Голос такой… Потерянный. Может, приедешь, а?

– Нет, Ась. Спасибо, но я не могу.

– Ладно, меня там мама зовет. Потом еще поговорим, хорошо? Только ты не пропадай, отвечай на звонки, договорились?

– Да, Ась, договорились. Пока.

Поговорила, и стало легче. И даже успокоилась как-то. И хорошая мысль в голову пришла – надо ужином заняться. Вернее, себя занять, отвлечь. Но сначала в супермаркет надо сходить. А по дороге подумать, что приготовить на ужин. Интересно, что любит Максим, какие у него вкусы?

Вот опять она про Максима! Лезет и лезет в голову, не прогонишь! Все, не думать, не думать!

Быстро оделась, вышла из квартиры и, как назло, встретила тетю Иру. Она тоже закрывала дверь своей квартиры, обрадовалась:

– Ой, Лиза, привет! А ты куда?

– Я в супермаркет.

– Тогда и я с тобой! Мне тоже кое-что купить надо! Вдвоем веселее, правда?

Она ничего не ответила, только улыбнулась вежливо. Не скажешь же тете Ире, что ей совсем не хочется никакой компании, тем более тетя Ира наверняка любопытничать начнет, что да как. Странно еще, что она вчера к ним не явилась. Ведь наверняка знает, что мама уже приехала.

И действительно, как только вышли из подъезда, тетя Ира принялась за расспросы:

– Видела, с кем мать приехала, да? Ну как он тебе? Интересный мужик или так себе?

Она пожала плечами и снова промолчала, давая понять любопытной соседке, что не хочет говорить на эту тему. Но тетю Иру разве этим проймешь? Вон как любопытство из голоса прет, с ног сшибает.

– Ну как хоть его зовут, скажи?

– Максим его зовут.

– Молодой, старый?

– Молодой.

– Ну да, правильно! Алка на старого бы не позарилась! А какой молодой? Совсем, что ли, молодой? Вот мать у тебя шустрая, ага? Молодец! А ты почему кислая такая, интересно? Радуйся за мать, улыбайся! Ты же взрослая девка уже, понимать такие вещи должна, а не кукситься! А то этот молодой глянет на твою кислую рожицу и подумает, что не ко двору пришелся! Не надо, Лизка, не порть матери праздник!

– Я все понимаю, теть Ир. И я радуюсь. Но не подпрыгивать же мне теперь и не орать на всю улицу, правда?

– Ох, Елизавета, ну и характер у тебя. Вся в отца. Тот вечно всем недоволен был, и ты такая же. А я вот радуюсь за твою мать, сильно радуюсь! Тем более это ведь я подсуетилась с той путевкой. Чуть не силой ее на юга отправила. И видишь, все как отлично получилось! У меня рука легкая! Взяла и решила Алкину судьбу. И с нее магарыч причитается, между прочим! Завтра вечерком к ней наведаюсь. Сегодня уж не пойду, чтобы не мешать да мужичка не отпугивать.

Хорошо, что они уже дошли до супермаркета и можно скрыться от тети Иры между стендами. А потом потеряться и выскочить одной.

На ужин она запекла курицу с картошкой, настрогала салат. Суетилась по кухне и нахваливала себя насмешливо: хорошая девочка, послушная! Вон как старается, молодец!

Да, с насмешливостью было легче. Будто испуганная душа прячется за ней, как за темной вуалью.

Первой пришла домой мать, заявила с порога:

– Как пахнет вкусно. Ты, что ли, готовкой занялась?

– Да.

– Надо же. Молодец! Не ожидала от тебя таких подвигов. А Максим еще не пришел?

– Нет.

– Скоро придет. Он уже в дороге. Недавно ему звонила. Стало быть, устроим семейный ужин.

Вскоре они уже сидели за накрытым столом. Втроем. Максим рассказывал, как прошло собеседование, и мать слушала его, чуть подавшись корпусом вперед и ласково улыбаясь. Ловила каждое слово. Даже почти ничего не ела, вся была во внимании.

– Вообще-то приличная фирма, сразу видно. Только у них отделений по области много, придется часто по командировкам разъезжать. Но зато и зарплата хорошая, и премии.

Максим рассказывал, ел с удовольствием. Похоже, ему ужасно нравилось это трепетное внимание, этот мамин ласковый взгляд. А Лиза вдруг отметила про себя: вот точно так мама и на отца всегда смотрела, как чеховская Душечка. Мужчины меняются, а трепет остается тем же.

– Да, командировки – это ужасно, Максик, – вздохнула мать, подперев ладонью подбородок. – Это же так неудобно! Тебя это не смущает, нет? А часто они будут, ты не спросил?

– Говорят, где-то раз в месяц.

– Ну, мало ли, что говорят. Конечно, они же видят, какой хороший специалист на собеседование пришел, и наврут с три короба! А на самом деле каждую неделю посылать будут. Знаем, проходили, как это все бывает.

– Ты думаешь? – задумчиво спросил Максим, глядя на мать.

– Да я не думаю, я знаю! Не соглашайся, Максик! И вообще, куда ты торопишься? Это же только первое собеседование, не торопись!

– Да как-то не хочется на твоей шее сидеть, Аллочка. Я же все понимаю. Я же не альфонс, я нормальный мужик. А вдруг ты обо мне что-то такое подумаешь?

– Ну вот еще, ничего такого мне и в голову не придет! Не сомневайся во мне даже! Не надо никуда торопиться, успеешь, найдешь работу! У тебя ведь еще собеседования назначены, правда?

– Да. Завтра еще пойду. Рубашку свежую мне организуешь?

– Конечно, Максик! Обязательно! Во сколько у тебя на завтра назначено?

– В одиннадцать.

– Ладно. Только сразу потом мне позвони! Второпях ни на что не соглашайся, ладно? Еще чего выдумал, надо же… Как это я могу подумать, что ты альфонс? Только сразу мне звони и советуйся насчет работы, договорились? Без меня ничего не решай!

Она сидела, тихо злилась на эту материнскую тональность – надо же, командирша нашлась! Будто Максим маленький и сам не знает, что ему делать. Ведет себя как хозяйка. И сразу понятно становится, что она его старше. Неужели сама этого не видит, не чувствует? Вся разница в возрасте сразу видна – лет семь или восемь.

Вдруг испугалась: чего она опять злится? Ведь все же хорошо. Мать довольна – и слава богу. Наоборот, радоваться за нее надо.

После ужина Максим вызвался помыть посуду, а мать кокетливо сопротивлялась этому его покушению. Противно смотреть было.

Лиза ушла к себе, надела наушники, включила музыку. Так до ночи и просидела, пока голова не устала от забойного ритма «Крематория». Легла в постель, думала, сразу уснет.

Но не тут-то было. Опять через стенку слышались голоса матери и Максима. И опять этот материн пошлый грудной смех. Противно!

Снова надела наушники, уже без музыки. Просто чтобы не слышать. И в тишине – снова эта напасть! Снова перед глазами Максим – его улыбка, его глаза, его привычка хватать себя за мочку уха, когда собирается что-то сказать.

И тело предательски кинуло в жар, потом в холод. Стало так холодно, что задрожала под одеялом.

Господи, да что это с ней? Заболела? С ума сошла? Ведь нельзя! Неправильно все это. Плохо. Да и какое там неправильно или плохо – это ужасно! И что теперь со всем этим делать? Как жить?

Уснула только под утро, измучившись. И сон не спас, в нем был тоже Максим – шел к ней, раскинув руки и улыбаясь. И всего два шага осталось…

И проснулась!

Было утро, и солнечные пятна прыгали по потолку, и вкусно пахло кофе. Вот стало слышно, как хлопнула входная дверь – кто-то ушел. А может, они вместе ушли, мама с Максимом. Хотя нет, на кухне телевизор бормочет, и кажется, там футбольный матч идет. И впрямь, голос комментатора что-то крикнул про опасный голевой момент.

Мама точно футбол не станет смотреть. Значит, Максим дома.

Решила так и учуяла внутри себя прежнее ночное состояние – тревожное и сладкое одновременно. Счастливое и ужасное. Опасливо щекочущее. Хотя было уже не больно, и горечи ночной не было, а, наоборот, легко было и в голове пусто. Ну и пусть щекочет внутри, пусть! Наверное, это те самые дурацкие бабочки в животе, о которых толкуют все кому не лень. Кто-то однажды произнес эту фразу, и все подхватили – бабочки, бабочки! Главное, звучит красиво, а в суть никто особо не вдумывается, что значат эти бабочки. Может, ничего хорошего в них и нет. Может, они беду в себе несут, склоняют к ужасным поступкам.

Но сейчас не хотелось думать о плохом. Вообще не хотелось ни о чем думать, копаться в себе, анализировать и ужасаться. Просто не хотелось, и все.

Резво подскочила с постели, натянула шорты и футболку. Проходя мимо зеркала, остановилась, глянула на себя. И будто впервые увидела свое отражение, и даже удивилась слегка – это кто? Это она, что ли? Это ее лицо? Ее глаза так блестят, ее губы растянулись в улыбке? А где привычная угрюмость во взгляде, где поджатые скобкой губы, где плечи, будто сведенные судорогой? Это ее взгляд – открытый, уверенный?

Да ну… Зеркало врет, наверное. Может, свет из окна как-то не так падает или у нее со зрением что-то случилось. Другая она, совсем другая!

И медленно провела по волосам снизу вверх, встала на цыпочки, повернулась боком. Может, зеркало ей и фигуру другую покажет?

Нет. Лучше так не делать. Подобные манипуляции перед зеркалом могут позволить себе худышки, а она, простите, девушка с лишним весом, если как-то приличнее выразиться. Не толстуха, но и для покушений на грациозность повода нет.

А ведь хочется, хочется грациозности-то. Чтобы ножки худенькие, чтобы живот впалый, чтобы ребрышки нежно обозначались. И почему она раньше к подобной красоте не стремилась? Как-то неважно было. Под широким худи все равно ничего не видно, и непонятно, стройная ты или нет.

А впрочем, ладно. Какая есть, такая и есть. И лицо пусть будет прежним – настороженным и даже угрюмым, и взгляд исподлобья, и уголки губ опущены вниз. Привыкла к такому лицу. Пусть.

Максим сидел за кухонным столом, пил кофе, смотрел футбол. Взглянул на нее коротко, спросил быстро:

– Ты что, не выспалась?

– Почему? Нормально я выспалась. А мама уже на работу ушла?

– Да. Завтракать будешь? Может, мне уйти, чтобы тебе не мешать?

– Нет, ты мне не мешаешь. Смотри свой футбол. Ты что, страстный болельщик? Фанат какого-нибудь клуба, да?

– Нет. Нет, конечно. Я вообще против проявлений любого фанатизма. Никогда ни на чем не зависаю со страстью. Скорее, мне все равно.

– А почему тогда футбол с таким увлечением смотришь?

– Да так, чтобы себя занять. Все равно пока делать нечего. На очередное собеседование мне только к одиннадцати. Может, что-то по дому нужно сделать, скажи?

– Нет уж, это пусть тебе мама такие задания дает! Я тут при чем?

Наверное, грубовато это у нее получилось, потому что Максим посмотрел удивленно, чуть улыбнулся, пожав плечами. А она вдруг принялась оправдываться:

– Нет, ты не подумай чего плохого! Просто… Как это будет выглядеть, если я, к примеру, заставлю тебя полы мыть? Смешно же?

– Почему смешно? Ничего смешного не вижу. Если надо, все сделаю. Я все умею.

– Да? А мой отец никогда не занимался домашней работой. Считал это ниже своего достоинства. Скажи, а ты ведь был женат, да?

– Да, был. Недавно развелся.

– А почему?

И снова Максим глянул на нее так, будто ему очень было неловко. Но промолчал. Постеснялся, наверное, ей грубо ответить: мол, не твое дело. Вместо этого проговорил тихо:

– Вопрос не совсем тактичный, конечно. Но на него всегда есть вполне обтекаемый ответ – не сошлись характерами. Тебя такой ответ устроит?

– Извини. Я лезу не в свое дело, кажется. Извини, больше не буду.

Он кивнул, улыбнулся понимающе, по-доброму. Мол, ничего страшного. А она произнесла задумчиво:

– Значит, нам теперь вместе придется жить. В том смысле, что на одной территории.

– А тебе бы этого не хотелось, да? Скажи честно?

Она только усмехнулась горько – ну да, скажи… Да если я тебе скажу все честно, как есть, что будешь делать? Вот возьму и скажу, что с ума схожу потихоньку, что влюбилась.

Даже мысленно произнесенное это «влюбилась» так напугало ее, что прошла холодная дрожь по спине, и Лиза сглотнула с трудом, схватившись ладонью за горло.

А он понял этот жест по-своему, проговорил нерешительно:

– Значит, ты считаешь, что мне лучше уйти? Наверное, ты ревнуешь маму ко мне, да? Но ведь ты уже не ребенок, я думал, ты все понимаешь.

– Да, да, я все понимаю. Что я, с ума сошла – ревновать? Нет, конечно. Я действительно уже не ребенок. Просто я плохо спала сегодня. И горло что-то побаливает, может, простыла. Ты не обращай на меня внимания, все хорошо, правда!

– Странная ты все-таки. Непредсказуемая. И почему-то очень нервничаешь, это видно. Но ты успокойся, не надо нервничать. Я думаю, мы со временем узнаем друг друга получше и подружимся. Нам на одной территории жить, и лучше дружить, чем воевать. Ведь так?

Он смотрел на нее с улыбкой, ждал ответа. И следовало бы ответить ему в той же благостной тональности, но она вдруг спросила быстро, и сама от себя не ожидала такой смелости:

– Скажи, а ты любишь мою мать? Вот прямо любишь-любишь, да?

– И опять вопрос не тактичный, – смутился Максим, опуская глаза. Вздохнул, проговорил тихо: – Но я тебе все же отвечу. Нам с мамой очень хорошо вместе, мы понимаем друг друга. Мы, как бы это сказать, лечим душевные раны друг друга. И на данный момент это для нас ценнее любви. Но со временем и любовь придет, я уверен. Почему бы нет?

– А если не придет?

– Значит, не придет. Любовь – понятие абстрактное. Она приходит и уходит, а жизнь вдвоем остается. Тысячи пар живут вполне счастливо и не мучаются вопросом, есть между ними любовь или нет.

– Как странно ты рассуждаешь. А если бы ты вдруг понял, что влюбился – не в маму, а в другую, что бы ты стал тогда делать?

– Даже не знаю, что тебе и ответить. Может, я тебя огорчу, но в этом отношении я очень спокойный человек. Я больших страстей не люблю. Я комфорт в отношениях люблю и ценю. А мне с твоей мамой очень комфортно, понимаешь?

– Ну да. Она же тебе в рот смотрит! Она и отцу в рот смотрела, все время пыталась ему угодить! Это ты называешь комфортом, да?

– По-моему, наш разговор уже перешел в какие-то крайности, тебе не кажется? По-моему, пора остановиться. Да мне уже и уходить надо.

– Так еще половина десятого! А тебе на собеседование к одиннадцати!

– Ну и что? Пока доберусь… Может, домой еще заскочу, кое-какие вещи свои заберу. И с мамой поздороваюсь, я ведь и не видел ее с тех пор, как приехал.

– Ах да, ты ведь с мамой живешь, точно. А почему ты нас не знакомишь с ней? В гости бы ее позвал.

– Всему свое время, наверное. А может, и не надо вообще. Моя мама трудный человек, характер у нее не из легких.

– Что, не любит тебя, да?

– Скорее, наоборот, очень любит. И не хочет ни с кем делить.

– Понятно.

– Это хорошо, что тебе все понятно. Может, перестанешь пытать меня своими вопросами. Надеюсь, я на них полностью ответил, удовлетворил твое любопытство? И даже не рассердился на тебя за некоторую бесцеремонность?

– Да, ты был очень вежлив и терпелив. А я настырна и надоедлива, и даже где-то нахальна. Прошу прощения. Каюсь.

– Да ладно, я понимаю, что ты. Еще неизвестно, как бы я себя повел на твоем месте. И мне действительно пора уходить. А ты давай завтракай. Вон кофе еще не остыл, наверное. Пока, до вечера!

Он так быстро вышел из кухни, будто сбегал. А она еще долго сидела, не шевелясь, пытаясь прийти в себя.

Это что же такое сейчас было? Почему она ему такой допрос устроила? Да еще такой эмоциональный допрос. А вдруг он догадается, что с ней происходит? И матери расскажет. И она тоже все поймет? Что будет тогда, подумать страшно!

Входная дверь хлопнула – ушел. А на нее тут же вялость напала болезненная, похожая на невесомость. Голову даже понесло куда-то. И подумалось – пусть. А пусть мать догадается. Все равно она когда-нибудь догадается. Какая разница, раньше или позже. Теперь все равно, что будет. Главное, ей самой от этого наваждения уже не избавиться. Никогда не избавиться, никогда! И как теперь жить в этом наваждении, в этом ужасе?

День потянулся вязко, будто часы и минуты стояли на месте. Ходила по квартире сомнамбулой, обхватив себя руками, носила в голове только одну мысль, имя которой было Максим. Так измучилась, что рухнула в кресло, закрыла глаза и застонала, будто все нутро раздирало от боли. А снова открыв глаза, увидела висящую на спинке стула рубашку Максима – ту самую, которую гладила давеча. Значит, Максим свежую рубашку надел, а эту оставил. И взяла ее в руки, прижала к лицу.

От нее пахло мужским парфюмом и еще особенным чем-то. Будто сладковатым мускусом. Да, это его запах.

И снова все тело пронзило дрожью, как ночью. И бабочки в животе затрепыхались испуганно, будто говорили ей: не надо, мы этого не хотим! Потому что нельзя так, неправильно. Мы красиво должны трепыхаться, с нежной радостью, а не так… Не должно быть так, не должно! Мы же бабочки, а не преступники подлые!

Телефонный звонок привел ее в чувство. Голос матери звучал в трубке деловито:

– Скажи, Макс уже ушел?

– Да, ушел.

– Понятно. Звоню ему, не отвечает.

– Наверное, он на собеседовании сейчас.

– Ладно, обойдусь без твоих комментариев! Лучше в квартире прибери, пропылесось все, пыль вытри! Все равно тебе делать нечего. И в магазин сходи, и ужин приготовь. Лучше что-нибудь рыбное, или морепродукты купи. Макс любит морепродукты. Креветки или мидии.

– Хорошо, я все сделаю, – ответила обманчиво покладистым голосом и сама себе удивилась – надо же, как смогла! Какая хорошая девочка, она исполняет все просьбы мамочки! Какая идиллия в семье, обалдеть можно от счастья!

– Ну давай, давай, – так же покладисто проговорила мама и хмыкнула насмешливо и отстраненно. – Если Макс придет, скажи ему, пусть мне позвонит. Может, он просто звонков не слышит, звук на телефоне отключил.

– Да, я скажу. Обязательно.

– Давай.

Отложила телефон в сторону и выдохнула: оказывается, есть еще силы притворяться, прятать в себе этот ужас. А теперь, значит, можно и старательной Золушкой побыть, и тоже таким образом отвести от себя надвигающуюся беду. Хоть на время.

То, что беда случится, сомнений уже не было. Сколько еще хватит сил управлять собой? Ну ладно, сейчас она все сделает. Выполнит всю Золушкину работу, переберет семь мешков фасоли, отделив белую от темной, посадит семь розовых кустов, вымоет окна, выбелит кухню. Что там еще? Ах да, еще мачеха велела намолоть кофе на семь недель. Можно и намолоть, отчего ж нет?

И занялась уборкой в надежде поменять свои душевные муки на физическую усталость. Когда в квартире был наведен идеальный порядок, помчалась в супермаркет. Решила приготовить плов с морепродуктами – как-то тетя Соня угощала ее таким блюдом, вкусно было. Только надо у нее рецепт попросить.

Тетя Соня ответила тут же, спросила озабоченно:

– Отчего у тебя такой голос, моя дорогая? Будто ты сильно запыхалась.

– Да я действительно тороплюсь. Бегу в супермаркет, потом плов с морепродуктами буду готовить. Научите меня, как все это делается, а? Я не умею.

Пока тетя Соня в подробностях раскрывала ей все секреты рецепта, успела дойти до супермаркета. И хотела уже распрощаться, но тетя Соня спросила удивленно:

– А что с тобой происходит, Лизонька? Какой-то странный энтузиазм к готовке. Вроде ты совсем этим домашним занятием раньше не увлекалась?

– Ну да. А сейчас мама меня попросила, и я…

– Это ты для мамы так стараешься? Что-то не верится даже. Кстати, как у тебя отношения складываются с ее кавалером? Не обижает? Что он из себя представляет вообще? Как тебе показалось?

– Он… Он хороший. Он умный, с ним говорить интересно. Я не знаю, что еще вам сказать! Извините, мне некогда, я тороплюсь.

– Странная ты какая! И голос странный. Может, ты мне что-то недоговариваешь? Какое-то у меня предчувствие плохое. Что-то не так с тобой, и понять не могу что. Ты ничего не скрываешь от меня, Лиза? Да у тебя даже голос изменился, совсем по-другому звучит!

– Да все хорошо, теть Сонь! Голос как голос. Я вам позже позвоню, ладно?

Быстро вышла из разговора и подумала испуганно: неужели скоро всем заметно будет, что с ней что-то не так? Вон, тетя Соня сразу засомневалась, все ли с ней в порядке! И голос другой! Хотя ей самой кажется, что голос обычный, как всегда. Наверное, лучше вообще молчать. И вечером тоже молчать, когда Максим с мамой домой придут.

Она и молчала весь вечер. Сидела за столом, опустив глаза в тарелку, и лишь улыбалась чуть-чуть, когда они нахваливали ее плов. Мать даже удивлялась тихо:

– Неужели ты сама приготовила? Я ведь так просто сказала про эти морепродукты – первое, что в голову пришло. А ты так серьезно все восприняла, надо же! Может, ты профессию себе не ту выбрала, а? Может, тебе надо было в поварихи податься? А что, повара нынче более востребованы, чем биологи. И зарабатывают больше, и всегда сыты, и все родственники накормлены! Чем плохо, правда? Будешь нас с Максимом вкусностями ублажать!

Максим засмеялся тихо, глянув на мать. Стало быть, шутку одобрил? Хотя что тут было смешного, непонятно. А мать продолжила в том же шуточном тоне, глядя на него с улыбкой:

– Это она для тебя старается, Макс. Не для меня же. Вообще-то она у нас бука, характер такой: называется – вещь в себе. Никогда не знаешь, что у нее в голове.

– Да? Я не заметил. По-моему, вполне покладистый характер. Правда, Лиза?

Она ничего не ответила, только головой кивнула чуть-чуть. И по-прежнему боялась поднять глаза.

Впрочем, они уже и не обращали на нее никакого внимания. Мать предложила Максиму деловито:

– А давай-ка отметим твой выход на новую работу, а? Ты ведь завтра уже приступаешь?

– Да, завтра. И ты права, Аллочка, надо отметить.

– Тогда доставай вино – там, в холодильнике.

Максим откупорил бутылку вина, разлил по трем бокалам. Один бокал подвинул к Лизе, проговорил тихо:

– Давай и ты тоже с нами. Хорошее вино, португальское. Давай, не стесняйся.

Она сразу и выпила весь бокал. Так жадно, что самой неловко стало. Думала, вино поможет снять напряжение. А оно вдруг так ударило в голову, что не только напряжение, но само осознание происходящего куда-то пропало! Откинулась на спинку стула, смотрела прямо в лицо Максиму, улыбалась глупо. Он глянул пару раз: чего это с тобой, мол? Но потом отвлекся на разговор с матерью.

– Как, говоришь, эта фирма называется, Максик? Где ты работать будешь?

– «Абсолют». Компания «Абсолют». Они специализируются на оптовых поставках инструментальных и легированных сталей.

– Ого, серьезные ребята.

– Ну да. И офис у них крутой. И техника вся приличная.

– А зарплата?

– Сказали, что не обидят. Пока не знаю точно, какая зарплата, только завтра трудовой договор подпишу.

– Надо было сразу оговорить, Максик. Что значит – не обидят, не понимаю? У всякого работодателя разное представление об этом «не обидят». А командировки там есть?

– Есть, но по минимуму. У них три отделения по области и склады там же. Так что нормально все.

– А где они находятся?

– Это угол Первомайской и Шевченко. Знаешь, такая стекляшка мощная, высотка?

– Да, знаю.

– А офис на шестнадцатом этаже. Из окон весь город видно.

– Ух ты, здорово!

Макс тихо переговаривался с матерью, а у нее голова вдруг заработала четко. Казалось, будто файлы дополнительные в ней открываются и в них быстро пишется информация. И ничего забыть нельзя. Угол Первомайской и Шевченко… Высотка-стекляшка… Компания «Абсолют» на шестнадцатом этаже…

Мать вдруг засмеялась кокетливо, и она очнулась – чему она так смеется? И лицом хлопочет, как юная девица. Глазки щурит, губы тянет вперед, будто поцелуя просит. Хоть бы вспомнила, сколько ей лет! Стыдно же, ей-богу!

А Максиму, похоже, все это нравится. Вон как ей улыбается! Что, что ему может нравиться? Или это выпитое вино на него так подействовало? Как там говорят: не бывает некрасивых женщин, бывает мало выпивки?

– У тебя помада за губы разъехалась, мам! Некрасиво!

Зло сказала, звонко, с вызовом. Даже сама испугалась этого вызова. Мать тоже смотрела на нее растерянно – так, будто она сделала что-то из ряда вон. Хотя эта интонация-вызов и впрямь звучала из ряда вон.

А она уже не могла остановиться. Несло и несло:

– И смех у тебя глупый! И кокетничаешь смешно! И выглядит это ужасно и жалко, и смотреть противно! Да неужели ты не понимаешь, что это… Это ужасно пошло, мам!

– Ты… Ты чего это? Ты с ума сошла, что ли? – грозно и обиженно протянула мать, мельком глянув на Максима. – Ты что это себе позволяешь, а? Вино на тебя так подействовало? А ну, вон отсюда, чтобы я тебя больше не видела! Дрянь такая! Соплячка! Да кто тебе вообще слово давал? Уйди отсюда немедленно, пока я себя еще в руках держу! Пока я…

Мать аж затряслась в гневе и сжала кулаки, будто с трудом сдерживалась, чтобы не ткнуть ей этими кулаками в лицо. Максим проговорил испуганно и в то же время ласково:

– Ладно, Алла, не надо… Наверное, это и впрямь вино. Не надо, успокойся. Ты же видела, что она сразу выпила полный бокал! Сама не понимает, что говорит.

Она видела, как Максим пытается погладить предплечья матери, тянется к ней через стол. И опять все взорвалось внутри: что, что он такое делает! Да разве ее этим жестом проймешь? Она и не чувствует ничего. Только глаза горят бешеной яростью. Еще секунда – и влепит ей пощечину. Или кулак ее прилетит в подбородок. Как, как он мог принять решение жить с такой женщиной?

Встала, быстро шагнула к выходу из кухни. Уже в дверях услышала, как Максим снова проговорил тихо:

– Успокойся, Аллочка, что ты… Ну, я прошу тебя… Ничего же страшного не случилось! Я же все понимаю, что ты…

В своей комнате бросилась на тахту, зарылась лицом в подушку, сжала кулаки яростно: тоже, миротворец нашелся! Понимает он все! Да если бы понимал, если бы увидел!

Хотя что он может увидеть? Он же и не догадывается, что с ней происходит сейчас. Он так занят поиском новой работы, что ничего вокруг не видит и не слышит. Нашел себе комфортное пристанище и доволен. Ведь сам говорил, что со своей мамой в однушке живет, что у нее трудный характер. А тут тебе все, нате, пожалуйста! И материно кокетство, и обожание, и цыганочка с выходом из-за печки! И сидит довольный такой: «Ах, Аллочка, успокойся…» Да ты настоящий альфонс, вот ты кто! И мне тоже ужасно не повезло – я влюбилась в альфонса!

Но с другой стороны, чего это она так разошлась? Никакой он не альфонс на самом деле. Просто не в ту дверь зашел, как сейчас модно стало говорить. Он же не видит ту самую дверь, где его любят по-настоящему. Страстно, искренне, всем сердцем, всем измученным организмом.

Так лежала долго, пока за окном не стемнело. И вздрогнула, когда дверь открылась и тихо вошла мать. Спина тут же покрылась холодом: что она собирается делать? Из дома ее выгонит? Орать будет, стыдить? Пугать?

Но мать неожиданно проговорила тихо:

– Что это сейчас был за концерт, а, Лиза? Можешь мне объяснить? Я не поняла.

Села на постели, отодвинулась инстинктивно подальше. И проговорила испуганно:

– Сама не знаю… Нашло что-то вдруг. Может, и впрямь я зря это вино выпила. Я же вообще не пью, не умею…

– Нашло на нее, надо же! Да ты хоть понимаешь, что если бы не Максим… Ты понимаешь, что бы я с тобой сделала?

– Да, понимаю. Ты бы меня убила.

– Ну, это громко сказано, допустим. Но я держалась с трудом, ты сама видела. И я хочу понять: что это было, Лиза? Как гром среди ясного неба. Ты же никогда раньше ничего подобного себе не позволяла! Что произошло, объясни?

– Так я же объясняю – вино.

– Ну да, ну да… А знаешь, как говорят? Мол, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Что творится в твоей голове, хотелось бы знать? И чего от тебя еще ждать, интересно? Тебе что, не понравился Максим, да? Ты не хочешь, чтобы он жил с нами?

– Хм… Как будто мое отношение к твоему Максиму что-то изменит.

– Ну да, ты права. Мне по большому счету плевать, нравится тебе все это или не нравится. Максим все равно будет жить здесь. И тебе придется это принять. И еще спасибо скажи, что я с тобой по-человечески разговариваю. Да я бы лучше… Я бы вообще вышвырнула тебя из квартиры, да Максим не дал. Он же с огромным трудом меня успокоил! И мне тоже перед ним неловко. Вот зачем ему все это, а? Ты хоть понимаешь, что все своей выходкой можешь испортить?

– Понимаю, да.

– Тогда проси прощения и обещай, что этого больше не повторится. Никогда. Иначе я не знаю, как дальше быть.

Мать помолчала, потом проговорила тихо, даже чуть заискивающе:

– А может, ты все-таки к тете Соне жить переедешь, а? Она ж все время зовет тебя. Она просто счастлива будет.

– Да ничего она не зовет! Я хотела уже, но она сказала, что ей трудно на одной территории, что она привыкла одна. Нет, я ей только в тягость буду!

– А хочешь, я сама с ней поговорю?

– Нет. Не надо. Никуда я отсюда не уеду. Вообще-то я здесь живу. Ты не имеешь права меня взять и выгнать!

– Да уж, выгонишь тебя, как же. Сразу такой хай начнется! Папочка твой первым закричит, что он свою долю квартиры тебе оставил! И вообще, я и не собиралась тебя прогонять. Я же как лучше хотела, предлагая тебе переехать к тете Соне. Но я все равно никак не могу понять, чем ты недовольна-то? Что тебя не устраивает? Чем тебе мешает Максим?

– Я всем довольна. Со мной все в порядке, мам.

– А знаешь, я повторюсь, чтобы ты усвоила наконец. Мне ведь действительно все равно по большому счету, довольна ты или нет. Все равно! Я просто не ожидала, что ты можешь повести себя как ребенок. И давай уже как-то решим, как нам жить. То есть как нам жить мирно, без эксцессов. Ведь если воевать станем, Максу некомфортно здесь будет. Он уйдет, и все. Давай решим, а?

– Ладно, мам. Договорились. Я больше не буду.

– Ну, вот и хорошо. Значит, живем разными жизнями – ты своей, а я своей. Я к тебе не лезу, ты ко мне тоже.

– Мы и раньше так жили, мам.

– Вот именно!

Мать произнесла последнюю фразу довольно, как победительница. Даже не заметила горечи в словах Лизы «мы и раньше так жили». Встала, вышла из комнаты, аккуратно притворив дверь.

Ладно, что ж. Чувствуй себя победительницей. Мы еще посмотрим, кто на самом деле будет победу праздновать. Посмотрим.