Глава 103.

Амарук несколько мгновений рассматривал заложника, потом произнёс:

— Иллулиак. Брат моего отца. Теперь он будет охотиться вместе с вами.

Сидевший справа от него соплеменник тут же поднялся. Не дожидаясь, пока ему укажут место, Иллулиак уверенно прошёл к очагу, сел на корточки, как делали викинги, и протянул руки к огню. Вся его поза говорила, что он здесь надолго, а на лице читалась полнейшая безмятежность.

— Садись здесь, — Амарук посмотрел на Торстейна и указал на опустевшее место рядом с собой. — Или здесь.

Он ткнул пальцем в пол у своих ног и с нажимом добавил:

— Тебе решать, кем ты станешь. Моей добычей или тем, кто охотится вместе со мной.

Я заметила, как Торстейн сжал челюсти. Он бросил взгляд на Эйрика. Потом на Эйнара, Бьярни и остальных хускарлов по очереди. И наконец произнёс:

— Я буду охотиться вместе с тобой.

Следующие дни запомнились мне как один бесконечный тяжёлый сон, наполненный запахом дыма, крови и талого снега. Эта смесь так глубоко въелась в одежду, кожу и волосы, что я перестала обращать на неё внимание. Но стоило выйти на крыльцо — и она ударяла в нос с новой силой. Слишком едкая, слишком горькая, чтобы ею можно было дышать.

На юге горело непрестанное зарево. Это отряды скрелингов вместе с нашими воинами изматывали армию Хакона, тесня врагов в приготовленную ловушку. Партизанская война, которую я предложила на тинге, вошла в активную фазу.

Я слышала рассказы раненых. О ночных вылазках, о сожжённых обозах, о том, как скрелинги возникают из ниоткуда без единого звука и так же бесшумно исчезают, оставляя после себя горы мёртвых людей и лошадей.

Но сама ничего этого не видела.

В те дни я почти не спала и не ела, потому что не было времени даже присесть. Я не ощущала усталости, только постоянный холод, который не отпускал. Руки работали сами. Промывали, зашивали, перевязывали, складывали раздробленные кости, вправляли суставы.

С каждым днём бои становились всё ближе. А раненых — всё больше. Они то приходили по одному, то целыми группами. Те, кто был ранен легко, приносили тяжёлых. Одни, встав на ноги, вновь уходили на юг, других хоронили.

В какой-то момент я обнаружила, что уже не различаю их лиц. Только повреждения. И наверное, именно тогда поняла, что это и есть война. Не звон мечей. Не дым пожарищ. Не победы и поражения. А бесконечная череда мёртвых и умирающих, которым ты хотел бы — но не можешь помочь.

Какой это был день, пятый или шестой — я не знала. Последние жители покинули длинный дом. Ингвильд сопротивлялась дольше всех, рвалась остаться со мной. Пришлось на неё прикрикнуть, и девочка, заливаясь слезами, ушла.

Кроме меня здесь остались лишь Сигрид, Рагна, Гудрун и старуха Халльдора, которая заявила, что слишком стара, чтобы прятаться по лесам.

На нарах, где ещё неделю назад спали дети и женщины, теперь лежали раненые. Кто-то стонал, кто-то бредил, выкрикивая то проклятья, то мольбы. Это стало уже привычными звуками.

Поздним вечером, когда я заканчивала последнюю перевязку, в дом кто-то вошёл. Не прекращая работы, подняла голову и увидела Эйрика. На его осунувшемся лице застыла озабоченность.

— Ты не ела, — заметил он, проходя к огню.

— Нет.

— И не собираешься.

— Ещё нет.

Он склонился над очагом, протянул к нему руки. Потом произнёс, не глядя на меня:

— Ты должна уйти в лес. Со всеми.

Я проверила, как закреплён бинт, и выпрямилась. Покачала головой:

— Не могу. Я нужна здесь.

— Ты нужна мне. Живой.

Мы уже много раз говорили об этом. Эйрик приводил свои доводы, я — свои, но никто из нас не хотел слышать другого. Поэтому сейчас я не стала с ним спорить. Подошла и молча обняла.

— Не злись, — шепнула на ухо, — ты ведь знаешь, что я не могу этого сделать. Если уйду, у них не останется даже шанса.

Я говорила о раненых. И сама не понимала, почему ставлю жизни этих грязных бородатых мужчин, похожих на бродяг, выше своей безопасности. Ещё недавно они хотели выгнать меня, называли гандкённ. А сегодня я воюю за их души со смертью. Зачем?

В моих действиях не было логики. Наверное, я просто сошла с ума. И Эйрик тоже так думал.

Его тело под моими руками напряглось, мышцы натянулись, словно железные тросы. На миг он превратился в заледеневшую статую и, кажется, даже дышать перестал. Но потом признал обречённо:

— Знаю. Знаю, что ты не уйдёшь.

И уже сам прижал меня к себе. Резко, ревностно. Вжал в своё тело, зарылся носом в мои волосы, стянутые узлом на макушке, и шумно вдохнул.

Уткнувшись лицом ему в грудь, вдыхая запах дыма, влажной земли и его собственной кожи, я мечтала задержать этот миг. Мечтала, чтобы он так и держал меня вечно. Не отпускал. Но, к сожалению, мы были здесь не одни.

Через минуту Эйрик ослабил хватку и отступил.

Его взгляд скользнул вдоль дома, вдоль нар. Отметил женщин, сидящих за столом, их лица и руки, прокипячённые и высушенные бинты, которые они сворачивали в рулоны.

— Я это не одобряю, — сказал он после долгого молчания.

— Мы знаем, — флегматично ответила Сигрид.

Эйрик взглянул на мать со смесью бессильной злости и уважения. Потом перевёл взгляд на меня. Сделал шаг, сжал мои плечи и, притянув к себе, поцеловал. Коротко, почти грубо. Отпустил и ушёл в клеть быстрым шагом.

Хлопнула дверь.

Я продолжала стоять, свесив руки. Пока не услышала голос хусфрейи:

— Иди к нему.

Вздрогнув, оглянулась. Они смотрели на меня, все четверо: Сигрид, Рагна, Гудрун и Халльдора.

— Ну, чего встала? — прошамкала старуха и постучала клюкой по полу. — Или мне за тебя пойти?

Не вполне понимая, чего от меня хотят, я двинулась к клети, где скрылся Эйрик. Но с каждым шагом мои ноги шли всё быстрее. Всё сильнее стучало сердце и всё чётче звучала мысль: это наша последняя ночь.

Ночь перед главной битвой.