Глава 105.

Разбудил меня холод.

Спросонья я не поняла, что случилось. Тело само потянулось к Эйрику, но наткнулось на пустоту.

Шкуры в том месте лежали ровно и уже успели остыть. Он ушёл, не оставив после себя даже вмятины на ложе. Только перо белохвостого орлана, лежащее рядом с моей головой, доказывало, что мне ничего не приснилось. Мой ярл, как всегда, оставил подарок.

Я села, прижимая одеяло к груди, и огляделась.

Сквозь щели в стенах пробивался серый рассвет. Бледные лучи падали на остывший очаг, на пустую стену над ним. Там виднелось пятно: щит исчез, меч тоже.

Эйрик ушёл на битву, не разбудив меня.

Поднявшись, я натянула рубаху и сарафан, закрепила ключи на поясе и фибулу на плече. Простые, понятные действия, которым не нужен контроль.

А в груди растекалось дурное предчувствие. Оно заполняло каждую клетку, словно смола.

Выйдя из клети, я прошла через длинный дом к наружной двери.

Мимо погасшего очага, мимо нар, на которых спали или метались в бреду незнакомые и знакомые мне мужчины. Мимо Рагны, которая только подняла голову от подушки, зевнула и проводила меня сонным взглядом. Мимо Сигрид, оцепеневшей на лавке, мимо Гудрун и Халльдоры, которая что-то чертила палкой по полу…

Никто не спросил, куда я иду. Никто не остановил. Но каждый шаг отдавался в моей голове как удар молота по наковальне.

Снаружи клубился сизый туман. А может, это был дым. Над домом висели низкие облака, но над холмами небо было багровым, и что-то подсказывало, что это не солнце.

Я глотнула холодный воздух и замерла.

Где-то там, под багровым небом, был он. Мой муж. Мой мужчина.

От сурового весеннего холода мои пальцы в воньоках быстро онемели. Я поджала их, но продолжала стоять.

Предчувствие не проходило. Оно сосредоточилось в одной точке, в левой стороне груди, превратилось в колющую боль. Я не знала, что с этим делать. Как себе помочь? Где найти лекарство от душевной боли? Как закрыть свои мысли и не думать о том, что мы можем никогда не увидеться?

Мои губы скривились, когда глаза защипало от слёз.

Я хотела расплакаться. Разрыдаться, как маленькая девочка, уткнувшись маме в колени. Только мама была далеко и ничем не могла мне помочь. Она даже не знала, что со мной происходит.

А здесь моего желания никто бы не понял.

Потому я просто стояла, стиснув зубы, смотрела на зарево. А слёзы беззвучно текли по щекам…

За спиной скрипнула дверь.

Я не обернулась, но быстро обтёрла лицо рукавом и похлопала себя по щекам.

Кто бы там ни был, ему нельзя видеть ярлскону в слезах.

Через минуту рядом со мной встала Сигрид. Без скёлька, с волосами, убранными под платок. Со спокойным, даже несколько отрешённым лицом. Только плотно сжатые губы говорили, что это спокойствие мнимое.

Она не издала ни звука. Просто замерла, касаясь плечом моего плеча, и тоже стала смотреть на холмы.

Снова скрипнула дверь. Одна за другой женщины выходили из дома. Даже Халльдора — я услышала стук её палки. Подходили, вставали рядом и смотрели на юг.

Внезапно Сигрид сказала:

— Поплачь. Здесь все свои.

Она даже не глянула на меня. Её напряжённый взгляд сверлил изломанную кривую холмов. Но на ресницах застыла слезинка.

И тогда меня прорвало. Рыдания, которые я давила в себе, вырвались оглушительным всхлипом. Всё тело пробила дрожь. А Сигрид быстро обхватила меня и прижала к себе.

Я не рыдала, а выла, уткнувшись носом в её сухое, костистое плечо. Громко, не заботясь о том, что кто-то может услышать. Меня никто не гладил, не успокаивал, они просто ждали, пока я выплачу свою боль. Пока мне станет полегче. И когда наконец это случилось, Сигрид тихо отпустила меня.

Потом мы вернулись в дом и приступили к работе.

Первый раненый появился через час. Или через два. Я уже не считала время. Его принесли двое мужчин, положили на стол, и я увидела кровь. Её было много — она пропитала одежду насквозь.

Я привычно разрезала ткань, промыла рану, обеззаразила, наложила швы. Гудрун подавала бинты и придерживала раненого, если тот дёргался. Я почти не смотрела ему в лицо. Только на рану.

Дальше раненые появлялись один за другим. Лёгких я отправляла к Рагне, она неплохо справлялась. А сама с холодной яростью спасала тех, кого можно было спасти.

В какой-то момент принесли Иллулиака. Скрелинг молчал, хотя у него в бедре застрял обломок гарпуна с зазубренным лезвием, и не мигая смотрел на маскетту у меня на груди.

Он не издал ни звука, пока я накладывала жгут, разрезала ткани вокруг гарпуна, извлекала лезвие, промывала раствором щёлока…

Только когда наложила швы, он кивнул и сказал:

— Итлаак.

Звуки битвы стали слышны где-то к полудню. Сначала это был просто далёкий гул, похожий на шум прибоя. Или на ветер. Ровный, но непрерывный.

Он то приближался, то отдалялся. То поднимался откуда-то снизу, пробираясь сквозь земляной пол, то накатывал сверху, по воздуху, и оседал в груди тяжёлой вибрацией.

Но с каждым мгновением он становился всё громче и всё больше походил на чудовищный рев.

Вскоре я смогла различить отдельные звуки. Звон оружия, крики, топот. Они просачивались сквозь щели в стенах и становились частью пространства.

Рагна и Гудрун работали рядом со мной. Халльдора возилась над раненым пареньком, который уже третий день метался в беспамятстве. Я дала ей работу: смачивать губы мокрой тряпкой тем, кому нельзя пить.

Только Сигрид молчала в углу возле прялки. В одной руке она сжимала кудель, а второй вила тонкую нить, наматывая на палец. Но не потому, что ей внезапно надумалось прясть. Я знала: она сейчас молится Фригге — богине семейного очага. А нить — это жизнь её сына. Она плетёт её так осторожно, боится даже вздохнуть, чтобы не оборвать ненароком.