Глава 106.

Запах гари появился внезапно.

Сначала решила, что мне показалось. Здесь всегда пахло дымом — чуть больше или чуть меньше. Но этот дым был другой, и он вползал в дом снаружи. Через несколько минут его стало так много, что я закашлялась. Огляделась — а по дому уже плывёт сизый туман.

— Частокол горит, — прошамкала Халльдора, прислушиваясь к тому, что творилось на улице.

Крики снаружи стали ближе. Они постоянно перемещались: от ворот к длинному дому, от длинного дома к частоколу. Я слышала, как кто-то кого-то зовёт, но не различала имён.

Гудрун тоже подняла голову. Её лицо напряглось.

— Они внутри, — сказала она.

А потом мы услышали крик:

— Ярл ранен!

Он был далёким, на грани слышимости. Но я чётко различила каждое слово. И меня словно под дых ударили. Мир вокруг мгновенно стал серым.

Ранен… он ранен…

Я застыла. Игла в моих пальцах замерла над раной — я не закончила стежок. Кровь шумела в ушах, заглушая всё остальное. Сердце билось глухо, с оттяжкой, каждый удар отдавался в висках. А из горла рвался тихий звериный вой.

Несколько мгновений я давила его — этот жуткий, нечеловеческий звук. Кусала губы с такой силой, что рот наполнился кровью.

Хотела бросить всё, выбежать наружу, найти Эйрика. Увидеть его своими глазами и убедиться, что он жив. Но не могла даже двинуться с места. Внутри будто всё омертвело, стало пустым.

А потом я разозлилась.

Злость пришла откуда-то изнутри. Горячая, обжигающая. Я злилась на себя, что стою здесь как истукан вместо того, чтобы работать. На Эйрика — за то, что ушёл, не дав попрощаться. Злилась на местных богов, на весь этот мир, на войну, на Хакона. На всё, что заставляло меня делать выбор между любовью и долгом.

Мои пальцы дрожали. Сжав зубы так, что хрустнули челюсти, я заставила себя закончить стежок.

— Следующий, — сказала я.

Голос прозвучал как чужой.

Гудрун подвела очередного мужчину. Этот шёл сам, значит, тяжелые закончились.

Я вспорола ножом его липкий от крови рукав. Увидела глубокий порез на плече. Не смертельный, с таким и Гудрун справится.

Повторив это вслух, поднялась со скамьи и сунула ей в руки плошку с прокипячёнными иглами.

Она что-то сказала, но я не услышала. Только почувствовала, как её ладони сомкнулись вокруг плошки и не остывший ещё кипяток выплеснулся мне на руку. Я едва ли это заметила, потому что уже неслась к выходу.

Мне вслед кто-то крикнул. Кажется, Сигрид. Голос был резким, требовательным. Но я не обернулась, не могла.

Если бы обернулась, если бы увидела их лица или позволила себе на секунду задуматься — то не ушла бы. Не бросила всех этих людей.

А оставаться было нельзя.

От очага до двери — несколько шагов. Я не помню, как их прошла. Не помню, как толкнула дверь и вылетела на крыльцо.

В лицо тут же ударил дым. Горький, едкий, он заполнил лёгкие, обжёг гортань, и на глаза навернулись мгновенные слёзы.

Дышать было нечем. Но даже это не остановило меня.

Подхватив подол, я бежала. Неслась со всех ног туда, где сражались. Где звенело железо и кричали люди. Где дым был гуще и темнее, где с неба падали хлопья пепла, а воздух пах кровью.

Снег под ногами почернел от грязи, крови и копоти. От того, что осталось от людей и лошадей. Я не хотела смотреть, но всё равно видела краем глаза: окровавленные тела, отрубленные руки и ноги, лица, глядящие в небо стеклянными глазами, рты, перекошенные в последнем крике…

Мимо меня кто-то полз, а кто-то бежал. Это были не наши люди, чужие. Одни пытались скрыться среди домов, другие лежали неподвижно, и я не знала, живы они или нет.

Один из них лежал поперёк дороги. Совсем мальчишка. Я хотела нагнуться, проверить пульс, но тут краем глаза заметила фигуру в дыму.

Она была в нескольких десятках шагов от меня и практически неразличима. Просто тень в сером мареве, которая двигалась и держала строй. Высокий, широкоплечий силуэт шатался, но не падал. И я не глазами, а сердцем поняла — это он!

Только Эйрик мог так стоять — вес на левой ноге, плечи развёрнуты, голова чуть наклонена вперёд. Только Эйрик мог сражаться левой рукой так же легко, как правой.

Правая была опущена. Я не видела, что с ней, но, потому как он отступал, как двигался, поняла — у него пробито плечо.

Но он жив!

Эта мысль ударила в голову тяжело, почти ощутимо. На мгновение в глазах потемнело, будто кто-то сжал мои рёбра, а потом отпустил.

Жив… Он жив…

По щекам текли слёзы. А я не знала, это я плачу от облегчения или просто дым жжёт глаза.

Наверное, и то, и другое.

Я бросилась к мужу.

Воздух рвал горло, в лёгких кололо. Но я не чувствовала ничего, ведомая той единственной мыслью: он жив! Он ранен, но держится. Если я поспешу, то успею.

Она стучала в висках, эта мысль, отбивала ритм вместе с сердцем. И ноги, подчиняясь ей, несли меня всё быстрее.

Я уже почти добежала. Уже видела грязь и кровь на его спине. Оставался всего десяток шагов, когда Эйрик вдруг начал падать.

Сначала я даже не поняла, что происходит. Просто увидела, как его колено подогнулось, как он пытается удержать равновесие, переставить ногу, но тщетно.

Меч выпал из его руки. Раздался звон, и мой супруг рухнул в грязь на колени.

В тот же миг из дыма вынырнул Ульф. Так внезапно, будто сама земля его выплюнула. С перекошенным лицом, с дикими, горящими глазами. Рыжая борода казалась ярким пятном — слишком ярким на фоне окружающей серости. В руках он сжимал топор.

Даже сквозь пепел, сквозь пелену, застилающую глаза, я увидела широкое лезвие. Оно сверкнуло, разрезав дым, и на секунду зависло — там, где была шея Эйрика.

Ульф занёс топор для второго удара.

И вот тогда я услышала собственный крик.