Глава 109.

В доме почти минуту стояла мёртвая тишина. Даже раненые в тот момент перестали стонать и просить воды. Только снаружи долетал шум, но внезапно он изменился.

Первым обратил внимание Бьярни. Он сидел напротив меня, терпеливо ожидая, пока Гудрун обработает ему ссадины и порезы. Неожиданно хускарл резко выпрямился и насторожился, уставившись на входную дверь.

— Слышите?

Я не слушала. Какая разница, что там происходит? Если Эйрик не выживет, всё, что было здесь, есть или будет — перестанет иметь значение для меня.

Однако Халльдора, стуча палкой, направилась к дверям и толкнула их. Шум ворвался в дом, только в нём больше не было звона металла и криков боли. Даже я волей-неволей это заметила. С улицы доносились радостные голоса, сливающиеся в один ликующий гул.

Мы увидели, как через двор к дому бежит Торстейн, размахивая обрывком какой-то ткани.

— Хакон в цепях! — заорал он, влетая в дом и едва не сбив с ног старуху. — Слышали? Мы его взяли!

Схватил покачнувшуюся Халльдору за плечи, подождал, пока она, ворча, ударит его палкой по рукам, чмокнул в лоб и помчался дальше, крича во всё горло:

— Слава Одину! Один даровал нам победу!

— Взяли, — выдохнула Рагна рядом со мной и тяжело осела на лавку.

По её щекам текли слёзы.

Люди снаружи праздновали победу. У нашего дома быстро собиралась толпа: выжившие воины обнимались, братались, кто-то плакал, а кто-то смеялся. Я даже увидела, как под конвоем повели куда-то около десятка мужчин.

— Это пленные, — Бьярни проследил за моим взглядом.

Я понимала, что их наверняка больше, чем десять, и среди них есть раненые. Им нужен врач. Но не сдвинулась с места. Потому что в метре от меня лежал Эйрик, и его битва всё ещё продолжалась.

Поднявшись, я хрипло сказала:

— Амма Халльдора, закрой дверь.

Амма — значит бабушка. Мне было неловко обращаться к этой старой женщине просто по имени. Её возраст сам по себе вызывал уважение, ведь здесь мало кто доживал до преклонных лет.

Потом я склонилась над Эйриком. Взяла его холодную, безвольную руку и сжала в своих ладонях. Провела подушечкой пальца по сбитым костяшкам, по шрамам. Кожа была сухой и шершавой, с въевшейся грязью, которую даже мыло не способно отмыть.

— Мой дроттинн, — прошептала я, и голос сорвался.

Судорожно вдохнув, сделала вторую попытку:

— Мой дроттинн, ты слышал? Битва закончилась. Ты победил. А теперь ты должен вернуться… ко мне.

Он не ответил. У него даже веки не дрогнули, а дыхание оставалось всё таким же надсадным, неровным и с присвистом.

Позже, убедившись, что кровотечение остановилось, мы переложили его на нары. В клеть не рискнули нести — тут, в общем зале, он постоянно был под присмотром.

Я осталась с ним, Рагна и Гудрун молча убирали окровавленные тряпки, Халльдора ушла в угол к Сигрид. Сама хусфрейя прервалась лишь на миг, когда внесли её сына, а потом продолжила прясть. Прясть и молиться, молиться и прясть, словно малейшая пауза могла стоить Эйрику жизни.

Она, как и я, делала всё, что могла.

Иногда её голос становился громче, и тогда я слышала обрывки её молитвы:

— Фригга, ты видишь всё. Ты знаешь, что будет. Услышь меня, сохрани моего сына. Я прошу: пусть нить его жизни не оборвётся ни сегодня, ни завтра…

В такие моменты у меня сжималось горло, и я ловила себя на том, что невольно повторяю за ней:

— Фригга, ты потеряла сына, ты знаешь, что такое материнская боль. Прошу, не дай мне познать это горе.

«Прошу, сохрани его для меня, — повторяла я мысленно, прижимая к своей щеке ладонь Эйрика, — не дай ему умереть…»

Радостный гул становился всё громче. В доме постоянно хлопали двери. Кто-то входил, выходил. Бьярни тоже ушёл. В уцелевших дворах зажгли костры, потом цепочка огней протянулась от селения к холму с Законными камнями, где вспыхнул главный костер — сигнал о победе для тех, кто скрывался в лесу.

А потом снаружи кто-то затянул песню. Голос был низкий, гортанный, он поплыл над двором, перекрывая даже самые громкие крики. К нему один за другим присоединялись новые голоса. Песня тянулась к небу вместе с дымом костров.

Люди радовались. У них было право.

А я всё так же сидела, держа руку мужа. И, как Сигрид боялась оборвать тонкую нитку, так я боялась его отпустить. Было чувство, что если сделаю это, намеренно или случайно, то он уже никогда не очнётся.

Как врач, я понимала, что от молитв несуществующим богам мало толку. Что единственный шанс Эйрика выжить — это если его организм справится с воспалением тканей.

Но как человек, я хотела верить хоть во что-то. Хоть кого-то попросить о помощи. Кого-то, кто выше и сильнее меня.

— Поешь, Раннвейг, — тихо сказала Рагна и поставила плошку рядом со мной.

Я покачала головой.

— Поешь, — повторила она настойчивее. — Ты должна быть здоровой и сильной, когда он очнётся. Или думаешь, нашему ярлу нужна слабая женщина?

Она нарочно пыталась пробудить во мне злость, ведь злость намного продуктивнее жалости.

Не желая с ней спорить, я одной рукой придвинула плошку к себе, а второй всё так же держала ладонь Эйрика, переплетя наши пальцы в замок.

Сделала глоток похлёбки, ощутила, как горячая жидкость спускается вниз по пищеводу и расходится в желудке теплом. Потом провела ладонью по лицу, удивляясь, что кожа горячая и липкая на ощупь. Где я успела так вымазаться? Или это пот смешался с гарью и кровью, пока я тащила Эйрика к дому?

— Люди возвращаются, — сказала, подходя к нам, Гудрун. — Я слышала, Хакона закрыли в той клети, где раньше Раннвейг держали.

— Да, — кивнула Рагна, — Бьярни выставил охрану.

Я молчала, бездумно глядя на Эйрика.

— Раннвейг? Ты не рада? — спросила Гудрун.

— Рада, — глухо ответила я, не поднимая глаз. — Просто не чувствую этого.

Они ещё немного постояли возле меня и отошли. Будто поняли, что мне нужно побыть одной.